Жизнь («Красная звезда» от 25 и 26 июня 1943 года)
Память Великая Победа

    Вас. ГРОССМАН

    Дважды в эту ночь немцы бросали в ствол дымовые шашки. Костицын приказал закрыть все вентиляционные двери, завалить их мелким угольным штыбом. Часовые пробирались к стволу через воздушники, стояли на посту в противогазах.

    Во мраке пробрался к Костицыну санитар и доложил, что раненые погибли.

    — Не от шашек, а своей смертью, — сказал он и, найдя руку Костицына, передал ему маленький кусок хлеба.

    — Не захотел Минеев есть, сказал: сдай обратно командиру, а мне уже это без пользы.

    Командир молча положил хлеб в свою полевую сумку, где хранился продовольственный запас отряда.

    Прошло много часов. Бензиновая лампочка погасла, все лежали в полном мраке. Лишь на несколько мгновений капитан Костицын зажег ручной электрический фонарь, батарея почти вся выгорела, темнокрасная ниточка накалилась с трудом, не в силах преодолеть огромность мрака. Костицын разделил продукты, принесенные Игнатьевной. На каждого человека приходилось по картофелине и по куску хлеба.

    — Ну что, дед, — сказал он забойщику, — не жалеешь, что остался с нами?

    — Нет, — отвечал старик, — чего жалеть, у меня тут на сердце спокойно и душа в чистоте.

    — А ты б рассказал что-нибудь, дед, — попросил голос из темноты.

    — Правда, дед, послушаем тебя, — поддержал второй голос. — Ты не стесняйся, люди все рабочие.

    — А с каких работ? — спросил старик.

    — С разных. Вот товарищ капитан Костицын до войны учителем был.

    — Я ботанику преподавал в учительском институте, — сказал капитан и рассмеялся.

    — Ну, вот. Четверо нас тут слесаря. Вот я и три друга мои.

    — И все четыре Степанами зовемся. Четыре Степана.

    — Сержант Ладьев наборщиком был в типографии, а санитар наш Гаврилов… Он здесь, что ли?

    — Здесь, — ответил голос, — кончилась моя санитарная работа.

    — Гаврилов, он кладовщиком в инструментальном складе был.

    — Ну и Мухин — парикмахером работал, а Кузин — аппаратчиком был на химическом заводе.

    — Вот и всё наше войско.

    — Это кто сказал, санитар? — спросил старик.

    — Правильно, видишь, ты уж нас привык различать.

    — Значит, шахтеров нет среди вас, подземных?

    — Мы теперь все подземные, — сказал голос из дальнего угла, — все шахтеры.

    — Это кто ж говорит, — спросил старик, — слесарь, что ли?

    — Он самый.

    И все тихо, лениво засмеялись.

    — Да вот приходится отдыхать.

    — Мы и сейчас в бою, — сказал Костицын, — мы в осажденной крепости. Мы отвлекаем на себя силу противника. И помните, товарищи, что, пока, хоть один из нас дышит, он воин нашей армии, он ведет великий бой.

    Слова его были сказаны в темноту, звонким голосом, он почти прокричал их, и никто не видел, как Костицын вытер пот, выступивший на висках от чрезмерного напряжения, понадобившегося ему, чтобы произнести эти громкие слова.

    — Да, это учитель, — подумал забойщик, — это настоящий учитель, — и он одобрительно сказал:

    — Да, ребята, ваш начальник всей нашей шахтой заведывать мог, был бы заведующий настоящий.

    Но никто даже не понял, как много похвалы вложил старик в эти слова, никто не знал, что Козлов всю жизнь свою ругал заведующих, говорил, что нет на свете человека, который смог бы заведывать такой знаменитой шахтой, ствол которой он, Козлов, прорубал своими руками.

    Во тьме, охваченный доверием и любовью в людям, чью жестокую и страшную судьбу добровольно разделил он, старик сказал:

    — Ребята, я эту шахту понимаю, как муж жену знает, как мать сына родного знает. Я, ребята, в этой шахте, как проходили ее сорок лет назад, всю свою жизнь работал. Только и было у меня перерыву — три раза — это в пятом году, за восстание против царя продержали меня в тюрьме четырнадцать месяцев и потом в одиннадцатом году ещё на полгода сажали за то, что агитацию против царя вел, и в шестнадцатом взяли меня на фронт, и в плен я к немцам попал.

    — Вот видишь, — сказал насмешливый голос, — вы, старики, любите хвалиться. Мы на Дону стояли, старик один, казак, всё перед нами выхваливался, кресты царские показывал, насмешки строил. А вот в плен мы живыми не идем, а ты пошел.

    — Видел ты меня в плену! — крикнул Козлов. — Видел ты меня там. Меня раненым взяли, я без памяти был.

    — Сержант, сержант, — сказал строго Костицын.

    — Виноват, товарищ капитан, я ведь не по злобе, а посмеяться.

    — Ладно, чего там, — сказал старик и махнул в темноте рукой в знак прощения, но никто, конечно, не видел, как он это сделал.

    — Я из плена три раза бегал, — миролюбиво сказал он. — Первый раз из Вестфалии, работал там на шахте тоже, и вроде работа та же, и вроде шахта, как шахта, — но не могу, и всё. Чувствую, удавлюсь, а работать там не стану.

    — А кормили как? — спросили в один голос несколько человек.

    — Ну, кормили. Двести пятьдесят граммов хлеба и суп такой, что на дне тарелки Берлин видать. Ни слезинки жиру. Кипяток.

    — Кипяточку сейчас я бы выпил.

    И снова раздался голос командира:

    — Меркулов, помните мой приказ — об еде не разговаривать.

    — Так я ведь о кипяточке, нешто это еда, товарищ капитан, — добродушно и устало ответил Меркулов.

    — Да, поработал я там с месяц и в Голландию бежал, через границу перебрался, — говорил Козлов, — шестнадцать суток в Голландии жил, а потом на пароход пробрался в Норвегию ехать. Только не доехал. Поймал нас немец в море и в Гамбург привел. Дали мне там крепко, к кресту подвязывали. Два часа висел, фельдшер мне пульс щупал, водой обливал, а потом послали в Эльзас, на руду, тоже подземная работа. Тут уж наша революция подошла, я снова бежал, через всю Германию прошел. В деревнях не ночевал, больше старался в рабочих поселках. Вот так и шел. А двадцать верст осталось мне идти, снова меня поймали и в тюрьму. Тут уж я в третий раз бежал. Пробрался в Прибалтийский край, ну и тифом заболел. Неужели, думаю, не приду на шахту, неужели придется помереть. Нет, осилил я немца, осилил и тиф. Выздоровел. До двадцать первого года в гражданской войне был, добровольцем пошел. Я ведь против старого режима очень был злой, еще парнем молодым афишки разбрасывал, тогда так еще листовки мы звали.

    — Да, ты, старик, неукротимый! — сказал сидевший рядом с Козловым боец.

    — О, брат, я знаешь какой, — с детским бахвальством сказал Козлов, — я человек рабочий, революционный, я ради правды никогда не жалел ничего. Ну и пришел я, как демобилизовали меня, в апреле. Это было перед вечером уже. Пришел. — Он помолчал, переживая давнишнее воспоминание. — Пришел, да, пришел. И, правду скажу, не в поселок зашел, а прямо вышел на здание, ну на копер посмотреть. Стою, и слезы льются — и не пьяный ничуть, а плачу. Ей богу, вот тебе честное слово. Смотрю на шахту, на глеевую гору и плачу. А народ уже меня узнал — к моей бабе побежали. Кричат: «Козел твой воскрес, на здание вышел, стоит там и плачет». Так, веришь, мне старуха до последнего часа простить не могла, что я к шахте на свидание раньше, чем к ней, пошел. Ты шахтер, у тебя, говорит, вместо сердца кусок угля.

    Он помолчал и сказал:

    — Но веришь ли ты мне, товарищ боец, ты, я слышу, тоже парень рабочий, я прямо скажу — вот это мечтание было, на этой шахте жизнь проработать, на этой шахте помереть.

    Он обращался к невидимым в темноте слушателям, как к одному человеку. Ему казалось, что это человек, хорошо знакомый ему, давний друг его, рабочий, с которым судьба привела встретиться после постылых дней, сидит рядом с ним в выработанной печи и слушает его с вниманием и любовью.

    Он наслаждался той спокойной душевной красотой, которой полон был молодой командир и окружавшие его бойцы. Ему было радостно на душе находиться среди них после подлых дней, проведенных среди немцев, несущих нечистоту, мелкую подлость, трусливую ложь в человеческие души.

    — Что же, товарищи, — сказал командир, — подходите паек получать.

    — Может, присветить, — сказал шутя кто-то, — как бы два раза не подошел кто?

    И все рассмеялись, столь немыслимым показалось им совершить такое подлое преступление.

    — Давайте, давайте, чего же не подходите, — сказал Костицын.

    И из темноты раздались голоса:

    — Ну чего же, подходи ты… деда забойщика давайте наперед, подходи, дед, чего ж ты, щупай свою пайку.

    И старик оценил эту благородную неторопливость измученных голодом людей. Он много видел в своей жизни, видел он не раз, как голодные бросаются на хлеб.

    После дележа еды старик остался сидеть рядом с Костицыным.

    Костицын тихо говорил ему:

    — Вот, товарищ Козлов, девять нас осталось. Люди сильно ослабели, хлеба больше нет. Я боялся, что люди друг на друга озлобятся, когда поймут всю тяжесть нашего положения. И была такая минута, верно была — начали по пустому ссориться. Но произошел перелом, и я себе многое в заслугу ставлю, мы тут до вашего прихода разговор один серьезный имели. Вот так мы живем здесь, чем тяжелей нам, тем тесней друг к другу жмемся, чем темнее, тем дружней живем. У меня отец на каторге был в царские времена, еще в пору студенчества, и мне его рассказы с детства помнятся. Он говорил: «Надежды мало было, а я верил». И меня он так учил: «Нет безнадежных положений, борись до конца, пока дышишь». И ведь так оно — страшно подумать, как мы этот месяц дрались, какими силами на нас враг шел, — и вот ничего, не сдались мы этой силе, отбились. Девять нас осталось, глубоко в землю ушли, над нами, может быть, дивизия немцев стоит, а мы не побеждены, будем драться и выйдем отсюда. Не отнять у най неба, ветра, травы, мы отсюда выйдем!

    Старик так же тихо ответил ему:

    — А чего из шахты выходить, тут он, дом. Бывало, заболеешь и в больницу не идешь — ляжешь в шахте, она вылечит.

    — Выйдем, выйдем, — громко, так, чтобы слышали все, сказал Костицын. — Выйдем из этой шахты, мы непобедимые люди, мы доказали это, товарищи!

    Но едва произнес он эти слова, как тяжелый, медленный глухой удар потряс свод и почву. Заскрипела, затрещала крепь, глыбы породы повалились на земь, всё, казалось, зашевелилось вокруг, а затем вдруг сомкнулось, сжало повалившихся людей, сдавило им грудь, сперло дыхание. Был миг, когда казалось, нечем дышать: то густая и мелкая пыль, годами копившаяся на сводах, на крепи, поднялась и заполнила, воздух.

    Чей-то кашляющий, задыхающийся голос хрипло произнес:

    — Немец ствол взорвал! Могила всем нам…

    Костицын отрядил двух человек к стволу. Их повел старик-забойщик. Идти было трудно, во многих местах взрыв вызвал завалы и обрушения кровли.

    — За мной, сюда, за ногу меня щупай, — говорил Козлов и уверенно, легко переползал через груды породы и поваленные стойки крепления.

    Он нашел часовых на шахтном дворе — оба они лежали в теплой, но уже холодевшей крови, и оба крепко держали в руках раздробленные свои автоматы. Они похоронили погибших, завалили их тела кусками породы. Один из бойцов сказал:

    — Вот теперь нас три Степана осталось. Старик долго лазил по подземному двору, пробрался к стволу, шумел там, разбирал крепь и породу, охал, ужасался силе взрыва.

    — Вот окаянство, — бормотал он, — ствол взрывать? Где же это видано? Всё равно, что младенца по спине дубиной ударить.

    Он уполз куда-то далеко, затих совсем, и бойцы раза два окликнули его.

    — Дед, а дед, хозяин, давай назад, капитан ждет!

    Но старик молчал, не отзывался.

    — Не придавило ли его, — сказал один из бойцов и снова закричал: — Дед, забойщик, где ты там, вертайся, слышишь, что ли?

    — Эй, где вы? — послышался из штрека голос Костицына.

    Он подполз к бойцам, и они рассказали ему о смерти часовых.

    — Степан Кореньков, что хотел письмо с женщинами передать, — сказал Костицын, и все они помолчали. Потом Костицын спросил:

    — Где же хозяин наш?

    — Давно уполз, сейчас покличем его, — сказал боец, а то можно очередь дать из автомата, он услышит.

    — Нет, — сказал Костицын, — давайте ждать его.

    Они сидели тихо, всё поглядывали в сторону ствола, не видно ли белого света. Но мрак был сплошной и бесконечный.

    — Похоронили нас немцы, товарищ капитан, — сказал боец.

    — Ну, что ты, нас нельзя хоронить, — ответил Костицын, — мы уж много их хоронили и еще столько похороним.

    — Хорошо бы, — сказал второй боец.

    — Конечно, хорошо, — протяжно подтвердил тот, что говорил о похоронах, и по голосам их Костицын понял, что они сомневаются в его вере.

    Издали послышалось шуршание породы, потом снова затихло.

    — Это крысы шуруют, — сказал боец.

    — Какая нам всё-таки судьба выпала тяжелая. Я с детства на тяжелых работах был, и на фронте мне ружье тяжелое досталось — бронебойное, и вот смерть выпала тоже тяжелая.

    — А я ботаником был, — сказал Костицын и рассмеялся. Он всякий раз смеялся, вспоминая, что был ботаником. То, прежнее время представлялось ему ослепительным, светлым, — он забыл, какие были у него тяжелые нелады с заведующим кафедрой и что один из ассистентов написал на него заявление, забыл, как провалил он при защите свою кандидатскую работу и должен был, мучаясь самолюбием, второй раз защищать. Здесь, в глубине заваленной шахты, прошлое представлялось ему то лабораторным залом с настежь раскрытыми большими окнами, то светлой, полной росы и утреннего солнца лесной поляной, где он руководит коллекторами, собирающими растения для институтских гербариев.

    — Нет, то не крысы, то наш дед вертается, — сказал второй боец.

    — Где вы здесь? — крикнул издали Козлов.

    Они прислушивались к его дыханию, оно было уже слышно за несколько шагов, и в дыхании этом ощутили они нечто тревожное, радостное, заставившее их всех насторожиться и встрепенуться.

    — Где вы? Тут, что ли? — нетерпеливо спросил Козлов. — Не зря я с вами остался, ребята, давайте скорее к командиру, ходок открылся.

    — Я здесь, — сказал Костицын.

    — Ну, товарищ командир, только пополз я к стволу и сразу учуял, струя воздушная, по ней пополз, и вот дело-то: завал наверху задержался, закозлило его, а до первого горизонта по стволу свободно, ну и трещина там на первый горизонт от сотрясения, с нее и тянет струя. А ведь с первого горизонта квершлаг есть метров на пятьсот, в балку выходит, я тот квершлаг тоже проходил в десятом году. Пробовал я полезть по скобам, метров двадцать поднялся, а дальше скобы повыбиты, тут уж я своей последней спички не пожалел, посветил — ну, как я вам раньше говорил, так и было. Там скобок с десяток нужно поставить, камень разобрать, что ствол обмурован, метра два пробить, и на выработанный горизонт пройти.

    Все помолчали.

    — Ну вот, — спокойно и медленно сказал Костицын, чувствуя, как сильно бьется его сердце, — ну вот, я ведь говорил вам, что нас тут не похоронишь. Один из бойцов вдруг заплакал:

    — Неужто, неужто мы опять свет увидим, — сказал он.

    Второй тихо сказал:

    — Как вы, товарищ капитан, знать всё это могли, я думал, вы так, только чтобы духовность в нас поддержать, про надежду нам говорили.

    — Ну, я командиру сразу про первые горизонт сказал, как еще женщины в шахте были, от меня его надежда, — самоуверенно сказал старик, — он только молчать велел, пока не подтвердится, чтобы зря людей не расстраивать.

    — Жить-то хочется, ясно, — сказал боец, который заплакал и теперь стыдился своих слез.

    Костицын поднялся и сказал:

    — Я должен посмотреть и убедиться, после этого вызовем сюда людей. Пойдем, покажешь мне. А вы, товарищи, здесь ждите, если кто придет из отряда, им слова не говорить до моего возвращения. Ясно?

    Бойцы снова остались одни.
    — Неужели свет увидим, — сказал один, — даже страшно делается, как подумаешь.

    — Герой, герой, а жить-то хочется, — неодобрительно сказал тот, что плакал и всё еще стыдился своих слез.

    Вряд ли на земле была когда-либо работа мучительней и трудней той, что делал отряд Костицына в эти дни. Беспощадная тьма давила на мозг, мучила сердце, голод терзал людей на работе и во время краткого отдыха. Люди лишь теперь, когда появился выход из казавшегося им безнадежным положения, почувствовали особенно остро всю страшную тяжесть, давившую на них, измерили муки того ада, в котором находились. Самая пустая работа, которая у здорового, сильного человека при свете дня заняла бы короткий час, растягивалась на долгие сутки. Бывали минуты, когда изможденные люди ложились на землю и им казалось: нет силы, которая могла бы поднять их. Но проходило некоторое время, и они вставали и, держась рукой за стену, вновь шли делать свое дело. Некоторые работали молча, медленно, обдуманно, боясь потратиться на лишнее движение, другие лихорадочно, со злым уханием работали короткие минуты, а затем, сразу выдохшись, сидели, безвольно опустив руки, ждали, пока к ним вернется сила. Так жаждущий терпеливо и упорно ожидает, пока соберется несколько мутных теплых капель влаги из пересохшего источника. Те, кто вначале особенно радовался и считал, что выход из шахты вот вот должен произойти, легко теряли веру и надежду. Те, кто не верил в скорое спасение, чувствовали себя спокойней и работали ровней. Иногда во мраке раздавались крики отчаяния и бешенства:

    — Света давайте… нет силы без света… Как без хлеба работать… хоть поспать, поспать… лучше помереть, чем так работать…

    Люди жевали ремни, слизывали языками смазку с оружия, пытались на кладбище ловить крыс, но в темноте быстрые и нахальные крысы выскальзывали из самых рук. И люди с гудящими головами, с вечным звоном в ушах, пошатываясь от слабости, вновь брались за работу.

    Казалось, Костицын был выкован из железа. Он вместе со всеми голодал. Казалось, он одновременно присутствует и там, где три слесаря рубят и сгибают скобы из толстых железин, и там, где идет разборка породы, и там, где в стволе вколачивали новые скобы, казалось он видел в темноте выражение лиц бойцов и подходил в нужную минуту к тем, кто терял силы. Иногда он ласково, по-товарищески помогал подняться упавшим, иногда он медленно и негромко произносил: «Я приказываю вам встать, лежать здесь имеют право только мертвые». Он был безжалостен и жесток, но Костицын знал, что, позволь он себе малейшую слабость, жалость к падающему, погибнут все.

    Однажды боец Кузин лег на землю и сказал:

    — Что хотите мне делайте, товарищ капитан, нет моей силы встать.

    — Нет, я вас заставлю встать, — сказал ему Костицын.

    Кузин, тяжело дыша, с мучительной насмешкой сказал:

    — Как же вы меня заставите, может, застрелите? А мне только и хочется, чтобы меня пристрелили, нет силы муку терпеть.

    — Нет, не застрелю, — сказал Костицын, — лежи, пожалуйста, мы тебя на поверхность на руках вытащим. Вот там при солнце руки не подам, вслед плюну, — иди на все четыре стороны.

    И Кузин с проклятьем поднялся, пошатнулся, вновь упал и вновь поднялся и пошел разбирать породу.

    Лишь один раз Костицын потерял самообладание. К нему подошел боец и тихо сказал:

    — Упал сержант Ладьев, не то помер, не то сомлел, — не откликается.

    Костицын хорошо знал простой и ясный характер сержанта. Он знал, что в случае смерти или ранения командира Ладьев примет командование и поведет людей так, как вел их сам Костицын.

    И, подходя в темноте к сержанту, он знал, что тот молча работал до края и сдал раньше других лишь от того, что был еще слаб после недавнего ранения и большой потери крови.

    — Ладьев, — позвал он, — сержант Ладьев, — и рукой провел по холодному, влажному лбу лежавшего.

    Сержант не отзывался. Тогда Костицын наклонился над ним и вылил ему на голову и на грудь воды из своей фляги. Ладьев пошевелился.

    — Кто это здесь? — спросил он.

    — Я, капитан, — сказал командир, наклоняясь над ним.

    Ладьев обнял рукой шею Костицына, тыкаясь мокрым лицом в его щеку, шепотом сказал: «Товарищ Костицын. Мне уже не встать. Вы меня пристрелите». И он поцеловал Костицына холодными губами.

    — Молчать! — закричал Костицын. — Молчать!

    — Товарищ капитан, не выдержат люди.

    — Молчать! — снова крикнул Костицын. — Я приказываю молчать!

    Его ужаснула простота этих страшных слов, произнесенных в темноте. Он оставил Ладьева и быстро пошел туда, где слышался шум работы.

    А Ладьев пополз следом, подтягивая за собой тяжелую железину, останавливаясь каждые несколько метров, набирал силы и снова полз.

    — Вот еще скоба одна, — сказал он, — передайте тем, что наверху работают.

    Всюду, где не ладилась работа, бойцы спрашивали:

    — А где хозяин наш? Отец, пойди сюда! Отец, где же ты там? А, хозяин?

    И все они и сам Костицын ясно понимали и знали, что не будь среди них этого старика, им бы никогда не удалось справиться с огромной работой, которую они проделали и, наконец, довели до конца. Он легко и свободно двигался в темноте по шахте. Он ощупью разыскивал нужные им материалы. Это он нашел молот и зубило, это он принес из дальних продольных три заржавевших обушка. Это он посоветовал привязывать ремнями и веревками тех, кто работал в стволе, — вколачивал новые скобы взамен выбитых. Это он первым добрался до верхнего горизонта и разобрал во мраке камни, закрывавшие вход в квершлаг. Казалось, он не испытывал усталости и голода, так легко и быстро передвигался он, поднимался и спускался по стволу. Всё ближе шла к концу работа. Даже самым ослабевшим вдруг прибавилась силы. Даже Кузин и Ладьев почувствовали себя крепче, твердо, не шатаясь, стали на ноги, когда сверху закричали:

    — Последнюю скобу вбили!

    Радостное, пьяное чувство охватило всех. Костицын в последний раз повел людей в печь, там раздал он автоматы, каждому велел прикрепить к поясу ручные гранаты.

    — Товарищи, — сказал он, — пришла минута вернуться снова на землю. Помните, на земле война. Товарищи! Нас спустилось сюда двадцать семь, возвращается нас на землю восемь. Вечная память тем, кто навеки останется здесь.

    И он повел отряд к стволу. Они шли молча, ибо слишком велико было чувство, охватившее их.

    Только пьяный, нервный подъем дал людям силу вскарабкаться по шатким скобам, подтягиваться метр за метром вдоль скользкого и мокрого ствола шахты. Больше двух часов занял подъем шести человек. Наконец, они поднялись на первый горизонт и ожидали, сидя в низком квершлаге, оставшихся еще внизу Костицына и Козлова.

    Никто не мог увидеть в темноте, как случилось это… Казалось, произошло это по жестокой, ненужной случайности. Во время подъема уже в нескольких метрах от квершлага вдруг сорвался вниз старик-забойщик.

    — Дед, хозяин, отец! — закричали сразу несколько голосов.

    Тело старика тяжело и гулко упало на груду породы, лежавшей среди шахтного двора.

    — Проклятая, подлая нелепость, — бормотал Костицын, тормоша неподвижное тело.

    И только сам старик-забойщик за несколько минут до своей гибели чувствовал, что с ним творится что-то необычное, страшное. «Смерть, что ли, моя пришла?» — думал он.

    В ту минуту, когда бойцы, вколотившие последнюю скобу, радостно закричали, когда самые слабые и изнуренные вдруг почувствовали, что могут еще двигаться, он ощутил, что силы жизни оставляют его. Никогда с ним не было такого. Голова кружилась, красные круги мелькали в глазах. Он поднимался по стволу вверх, уходил из шахты, в которой проработал всю свою жизнь. И с каждым его движением, с каждым новым усилием слабели его руки, холодело сердце. В мозгу мелькнули далекие, давно забытые картины — чернобородый отец, мягко ступая лаптями, подводит его к шахтному копру… англичанин-штейгер качает головой, смеясь, смотрит на маленького одиннадцатилетнего человека, пришедшего работать в шахту… И снова красным застилает глаза. Что это, вечернее солнце в дыму и пыли донбасского заката, кровь или та красная дерзкая тряпка, которую он выхватил из-под пиджака и, гулко стуча сапогами, понес впереди огромной толпы оборванных, только что поднявшихся на поверхность шахтеров, прямо на скачущих из-за конторы казаков и конных полицейских… Он собрал все свои силы, хотел крикнуть, позвать на помощь. Но силы не было, слова не шли.

    Он прижался к холодному, скользкому камню лицом, пальцы его цеплялись за скобу. Нежная мокрая плесень касалась его щеки, вода потекла по его лбу, и ему показалось, что мать плачет над ним, обливает слезами лицо его.

    И снова хотел он крикнуть, позвать Костицына и сорвался, упал вниз.

    * * *


    Они вышли в балку ночью. Шел мелкий теплый дождь. Они сняли шапки и молча сидели на земле. Теплые капли падали на их головы. Никто из них не говорил. Ночной сумрак казался светлым для их глаз, привыкших к многодневному мраку. Они дышали, глядели на теплые облака, тихонько гладили ладонями мокрую весеннюю траву, пробившуюся среди мертвых прошлогодних стеблей. Они всматривались в туманный ночной сумрак, вслушивались: то капли дождя падали с неба на землю. Иногда с востока поднимался ветер, и они поворачивали к ветру свои лица. Они смотрели — пространство было огромно, а каждый из них, всматриваясь, видел перед собой во мраке то, чего хотело сердце.

    — Автоматы прикройте от дождя, — сказал Костицын.

    Вернулся разведчик. Он громко, смело окликнул их.

    — Немцев в поселке нет, — сказал он, — три дня, как ушли, пошли скорей, там нам две старухи котел картошки варят, соломы наносят, спать ляжем. Сегодня двадцать шестое число, мы в шахте двенадцать суток просидели. Они, говорят, тут за наш упокой тайно всем поселком богу молились…

    В доме было очень жарко. Видно, страшны были их лица — две женщины угощали их кипятком и всхлипывали.

    Вскоре все бойцы уснули, прижавшись друг к другу, лежа на влажной, теплой соломе. Костицын сидел с автоматом на табурете, нес караул.

    Он сидел, выпрямившись, подняв голову, и всматривался в предрассветный сумрак. День, ночь и еще день проведут они здесь, а на вторую ночь двинутся в путь. Так решил он. Странный царапающий звук привлек его внимание. Казалось, мышь скребла. Он прислушался. Нет, то не мышь. Звук доносился откуда-то издали и в то же время был совсем близко, словно кто-то робко и несмело, то, наоборот, настойчиво и упорно ударял маленьким молотом… Может быть, в ушах всё еще стоит шум от их подземной работы? Ему совершенно не хотелось спать. Он вспомнил Козлова.

    Старуха, бесшумно ступая босыми ногами, прошла в сени. Начало светать. Солнце, прорвавшись сквозь облака, осветило край белой печи, капли заблестели на оконном стекле. Негромко, тревожно заквохтала в сенях курица. Старуха что-то сказала ей, наклоняясь над лукошком. И опять этот странный звук.

    — Что это? — спросил Костицын. — Слышите, бабушка, славно молоточек где-то тут стучит, или кажется мне? — Старуха негромко ответила из сеней: «Это здесь, в сенях, цыплята вылупливаются, носом стучат, яйцо разбивают».

    Костицын посмотрел на лежащих. Бойцы спали тихо, не шевелясь, ровно и медленно дыша. Солнце блеснуло в обломке зеркала на столе, и светлое узкое пятно легло на впалый висок Кузина. Костицын вдруг почувствовал, как нежность к этим, всё вынесшим людям наполнила его всего. Казалось, никогда в жизни не испытывал он такого сильного чувства, такой любви, такой нежности.

    Он вглядывался в черные, заросшие бородами лица, смотрел на искалеченные чугунно-тяжелые руки красноармейцев. Слезы текли по его щекам, но он не утирал их. Никто ведь не видел, как плакал капитан Костицын…

    Величественно и печально выглядит мертвая донецкая степь. В тумане стоят взорванные надшахтные здания, темнеют высокие глеевые курганы, голубоватый дым горящего колчедана ползет по черным склонам терриконов и, сорванный ветром, тает без следа, оставляя лишь острый запах сернистого газа. Степной ветер бежит меж разрушенных шахтерских домиков и над сгоревшими конторами. Скрипят наполовину сорванные двери и ставни, красны ржавые рельсы узкоколеек. Мертвые паровозы стоят под взорванными эстакадами. Отброшены силой взрыва могучие подъемные механизмы, вьется по земле сползший с подъемного барабана стальной пятисотметровый канат, обнажились отточенные бетонированные раковины всасывающих шахтных вентиляторов, червонной медью блестит обмотка распотрошенных огромных динамомоторов, на каменном полу механических мастерских ржавеют бары тяжелых врубовых машин. Страшно здесь ночью при свете луны. Нет тишины в этом мертвом царстве. Ветер свистит в свисающих прядях проводов, колокольцами позванивают клочья кровельного железа, вдруг стрельнет, распрямляясь, смятый огнем лист жести, с грохотом повалится кирпич, скрипнет дверь шахтерской бани. Тени и лунные пятна ползают по земле, прыгают по стенам, ходят по грудам железного лома и черным обгоревшим стропилам.

    Всюду над степью взлетают зеленые и красные искры, гаснут, исчезают в сером тумане наполненных лунным светом облаков. То немецкие часовые, боясь умерщвленного ими края, угля и железа, постреливают в воздух, отгоняют тени. Огромное пространство тушит слабый треск автоматов, гаснут в холодном небе светящиеся пули, и снова мертвый, побежденный Донбасс ужасает победителя, и снова потрескивают очереди автоматов и летят в небо красные и зеленые искры. Всё говорит здесь о страшном ожесточении: котлы взрывали свою железную грудь, чугун из домен уходил в землю, здесь уголь хоронил себя под огромными пластами породы, топил себя потоками соленой и горькой воды, а могучая энергия электричества жгла моторы, породившие ее.

    При взгляде на мертвый Донбасс сердце наполняется не только горем, но и великой гордостью. Эта страшная картина разрушения — не смерть. Это свидетельство, торжество жизни, любви, свободы, презирающих смерть и побеждающих ее.



    По материалам: Газета «Красная звезда» 25 и 26 июня 1943 года



    Дочитали статью до конца? Пожалуйста, примите участие в обсуждении, выскажите свою точку зрения, либо просто проставьте оценку статье.

    Вы также можете:

    • Перейти на главную и ознакомиться с самыми интересными постами дня
    • Добавить статью в заметки на: Добавить эту статью в TwitterДобавить эту статью ВконтактеДобавить эту статью в FacebookПоделиться В Моем Мире

    • 0
    • 25 марта 2021, 10:58
    • varnava

    Комментарии (0)

    RSSсвернуть / развернуть

    оставлять комментарии можно только в полной версии сайта

    Специальные предложения


    Резиновая плитка для пола «Модуль»

    Вулканизированная резина для пола в тренажерном зале обладает исключительной прочностью и укладывается как полы для занятий штангой и спортивные мобильные тяжелоатлетические площадки на улице. Покрытие не крошится и не впитывает влагу, это литая вулканизированная резина, не крошка! Покрытие послужит незаменимым полом в ангары для хранения мотоциклов, снегоходов, лодок, гидроциклов, катеров и яхт…

    Резиновое покрытие Трансформер «ЗЕРНО»

    Уникальное напольное покрытие из резины для быстрой и самостоятельной сборки пола в гараже. Полы в личном гараже Вы можете собрать своими руками, без привлечения строителей. Удобный предустановленный замок, позволит произвести монтаж резиновых плит без применения клея. Покрытие устойчиво к шипам, износу и проливу технических масел и бензина…

    Модульная плитка ПВХ для пола

    Модульная плитка ПВХ для пола в гараж, автосервис, цех, торгово-развлекательный центр, офис, фитнес и тренажерный зал, зрительный зал кинотеатра, склад. Модульные плитки ПВХ настолько просты в монтаже, что не требуют специальных навыков для своей установки. Неподготовленный человек может собрать более 100 кв.м. напольного покрытия за один рабочий день. Для сборки не требуется клей, цемент и другие крепежные материалы...


    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    Смотреть все предложения...

    Новостная сеть блогов MyWebS - это всё самое актуальное: основные мировые новости, лучшие фотографии из последних новостей. А также просто полезная и занимательная информация: о событиях в России, о достижениях в мире технологий, о загадочном и непостижимом, об исторических фактах и просто о знаменательных событиях.

    © Copyright 2010–2021