Солдаты Победы: Записки бойца-разведчика
Люди и судьбы

    Вегер Леонид Леонидович, родился в 1924 году на Соловках в семье осужденных анархистов. После окончания средней школы ушел на фронт. В 1943 году был ранен и остался инвалидом II группы. В 1944 году поступил и в 1949 году окончил инженерно-экономический факультет МАИ. Работал на заводах и в научно-исследовательских институтах. Защитил кандидатскую и докторскую диссертации. Опубликовал 5 монографий и более 100 научных статей. Последнее место работы — ведущий научный сотрудник Института экономики РАН.

    Обширная литература об Отечественной войне создавалась в большинстве случаев людьми либо не воевавшими вовсе (наиболее известный пример «Они сражались за Родину» М.Шолохова), либо корреспондентами, военачальниками, офицерами, попадавшими на передовую от случая к случаю. Поэтому фронтовые будни пехоты, то есть людей, которые вынесли основные тяготы и ужасы войны, и большая часть которых погибла, в литературе почти не отражены.

    Предлагаемые же «Записки...» отличаются тем, что написаны рядовым бойцом и рисуют именно повседневную жизнь передовой.

    Еще одно их отличие — неангажированность. Как правило, книги, кинофильмы, пьесы об Отечественной войне, созданные в советский период, преследовали в первую очередь идеологическую цель. Они были направлены, в основном, на воспитание подрастающего поколения в духе «преданности социалистической Родине и делу партии». В предлагаемых рассказах, написанных ее непосредственным участником, дается реальная картина фронтовой жизни. Хотя и она здесь, по-видимому, приукрашена, поскольку автор склонен несколько романтизировать свою фронтовую юность.

    Знание реалий войны крайне необходимо новому поколению. Наблюдая ветеранов, увешанных медалями, читая книги о героизме своих отцов и дедов, они поневоле приобретают комплекс неполноценности, считают себя ущербными. Однако во время войны армия состояла из обычных советских людей со всеми их недостатками. Поэтому на фронте было немало жестокости, подлости, трусости, тем более что ставкой была жизнь, а честных и принципиальных убивало в первую очередь.

    В общем можно сказать, что «Записки...» отражают малоизвестную реальность фронтовой жизни и потому интересны.

    ОБРЕЧЕННЫЕ


    167-я курсантская бригада была сформирована необычно — из отходов, вернее из отбросов.

    После того как немецкие войска летом 1942 г. взяли Ростов и хлынули на кубанские просторы, из курсантов военных училищ Северного Кавказа и Закавказья стали срочно формироваться курсантские бригады. При этом в каждом училище, в том числе и в моем Орджоникидзовском, курсантов разделили на «чистых» и «нечистых». Я оказался в числе последних. Среди них преобладали полууголовные ребята из казачьих станиц, а также бывшие заключенные.

    Как попал в их компанию я, отличник боевой и политической подготовки, было непонятно. Национальность не являлась, по крайней мере, главной причиной, так как одноклассник, Яша Рихтер, попал в основной состав. (Кстати, после 10-го класса ему было 17 лет, и он не подлежал призыву. Но Яков пошел в военкомат, похлопотал, и его взяли вместе с нами.) Перебирая другие свои «грехи», вспомнил, что месяца за два до этого у меня случилась стычка с командиром отделения. Он обозвал меня «пархатым», я толкнул его в грудь, и началась обычная мальчишеская драка (он был мой ровесник). Прекратил ее проходивший мимо комиссар нашего батальона. На вечерней поверке нам объявили наказания: командира отделения вернули в рядовые, мне дали 10 суток гауптвахты. Впрочем, это не такой уж большой «грех» и не такое уж редкое взыскание, чтобы из-за него отчислять из основного состава.

    Сейчас я думаю, что причиной этого стала биография моей мамы. Девятнадцатилетней девушкой она оставила свою добропорядочную еврейскую семью и ушла в революцию бороться за свободу и справедливость. Примкнула она к анархистам. Установившуюся советскую власть они не признали и продолжали бороться и с ней. После нескольких арестов ее в 1922 г. отправили на Соловки, где я и родился. Заполняя при поступлении в училище свою первую в жизни анкету, я, как честный, принципиальный комсомолец, указал, что родители были репрессированы.

    Нас, человек пятьдесят «нечистых», погрузили в вагоны и отправили в Баку. Там уже собрались подобные группы из других училищ Кавказа. Из них и была сформирована 167-я курсантская бригада.

    Мне, как оказалось впоследствии, повезло — я попал в артиллерийскую батарею. Артиллерийское дело мы постигали теоретически, на пальцах, поскольку орудий не было. Зато в мое распоряжение попал крупный костлявый конь. (Батарея считалась на конной тяге). Отношения у меня с ним сложились непростые. При чистке коня я задел пару раз скребком его сбитую холку, жалел делиться с ним сахарным пайком. Он при удобном случае старался лягнуть меня копытом, не желал признавать своим хозяином.

    Вскоре положение на фронте еще более ухудшилось. Немцы стремительно продвигались к нефтяным промыслам Грозного. Нашу бригаду поспешно собрали и погрузили в вагоны. Вечером мы тронулись. Орудий нам так и не дали, сказав, что получим по прибытии на место. Батальоны тоже были вооружены кое-как. Даже винтовки дали не всем. Состав всю ночь безостановочно двигался к фронту. По пути проявился необузданный характер наших ребят. Несколько человек на ходу поезда каким-то образом вылезли на крышу вагона, прогулялись по составу и вычислили, непонятно как, вагон с продовольствием. Вагон был «взят», и вскоре мы все уже жевали хлеб с колбасой. Выгрузились мы рано утром в каком-то осетинском селе. Батальоны начали рыть окопы в паре километров от села, а наша батарея осталась в нем, ожидая прибытия орудий.

    Несколько дней стояло затишье в ожидании подхода немцев. Здесь произошел следующий эпизод. Старшиной нашей батареи был бывший зек с Беломоро-Балтийского канала. Надо сказать, что командирами отделений и старшинами, как правило, стали бывшие зеки. Наверное, это было закономерно, учитывая схожесть лагерной жизни и армейской службы. Они были взрослее, лучше знали жизнь, могли заставить нас подчиняться.

    Когда старшина, поручавший мне самые неприятные задания, вопреки уставу в третий раз подряд назначил меня в ночной караул, я возмутился, вышел из себя и сказал, что пристрелю его, как только придем на передовую. Старшина опешил, как мне показалось, даже испугался и доложил о моей угрозе политруку. Вечером политрук вызвал меня к себе. Надо сказать, что «нечистыми» в нашей бригаде были не только рядовые, но и командиры. В основном это были, видимо, в чем-то провинившиеся уже воевавшие офицеры. Должность политрука занимал суровый, молчаливый человек с тремя кубиками в петлицах. Политзанятия он с нами не проводил и в чем-то был мне симпатичен. Идя к нему, я ожидал любого наказания. Угроза застрелить командира на передовой была нешуточной, тем более что, судя по разговорам, такое случалось. Выслушав мои объяснения и оправдания, политрук вместо разноса отечески объяснил мне, что батарея не укомплектована, что посылать в ночные караулы некого, и что у него самого нет пистолета, и он рад, что обзавелся карабином. В конце концов, политрук дал мне несколько нарядов вне очереди, и этим все кончилось.

    На следующий день немцы вышли на нашу оборону. Начались авиабомбежки и артобстрелы. Поддержать наших — подавить вражеские огневые точки — нам было нечем, орудий нам так и не дали. Потом пошли танки, и 167-я курсантская бригада перестала существовать. Бóльшая часть из двух тысяч восемнадцатилетних ребят, вчерашних школьников, погибла. Кем-то приходилось жертвовать в первую очередь, и пожертвовали ими. Конечно, они были далеко не ангелы. Их вольнолюбивые натуры не принимали ни законов, ни моральных норм. Они были порождением еще остававшейся казацкой вольницы, полубандитами, признававшими только закон силы. В прошлые времена они пополнили бы рати Ермака, Разина, Пугачева. В нашей регламентированной законами и правилами жизни им приходилось трудно. Бог судья и им, и их земным судьям, пославшим их неподготовленными и плохо вооруженными на заклание…

    Ближе к вечеру затихающие шумы боя звучали уже позади нас. Мы, необстрелянные юнцы, не представляли себе опасности, не понимали, что мы в «мешке» и что нас ждет участь наших товарищей. Отдать приказ об отступлении никто не решался. (К тому времени уже действовал известный приказ Сталина о расстреле отступающих на месте). Да и отдать приказ об отступлении было некому. Командиры куда-то исчезли. Выручил нас все тот же политрук. Он просто вывел из сарая своего коня и стал седлать. Мы поняли это как указание «делай, как я» и последовали его примеру. Без седел (их у нас не было) мы забрались на своих лошадей и потрусили вслед за ним. Как он ориентировался ночью, на незнакомой местности, среди всполохов света и разнообразных шумов, оставалось непонятно. Среди ночи, правда, у нас появился проводник. Им стал примкнувший к нам молодой, лет тридцати, приветливый чеченец. Он сказал, что в селе вдруг объявился односельчанин, с которым у него кровная вражда и который должен его убить. Дело, видимо, было нешуточное, и он, бросив дом и семью, ударился в бега. Держаться он старался в середине группы и никуда не отходил.

    Всю длинную, бесконечную ночь, не спешиваясь, мы трусили за своим политруком. Когда рассвело, решили сделать привал. Слезть с коня оказалось почти невозможно. Мы стерли до крови их холки, а их хребты содрали кожу с нас. Все это ссохлось, спеклось, и мы превратились почти в одно целое с нашими лошадьми. После того как все-таки слезли, передвигались мы, наклонившись вперед, широко расставив ноги, на полусогнутых.

    Нас оказалось заметно меньше, чем предыдущим вечером. Часть ребят, видимо, повернули лошадей и отправились в родные станицы. Я разнуздал свою лошадь и пустил ее пастись. Какой-то листок бумаги белел в траве. Я поднял его. Это была одна из листовок, сброшенных с немецкого самолета. Там был текст: «Горцы! Вспомните заветы Шамиля. Гоните русских с вашей земли...» и что-то еще в этом роде.

    Вскоре к нам прибежали подростки из соседнего, как оказалось, чеченского села. Они стали предлагать нам еду в обмен на оружие. Мы были голодны и меняли, что могли. Я сменял пригоршню патронов на чурек и быстро его сжевал.

    Потом мы сделали невозможное: опять взобрались на своих лошадей и потрусили дальше. К полудню мы наткнулись на заградотряд. Нам приказали сдать лошадей и идти на переформировку. С политруком я даже не попрощался, его отправили куда-то, и, как это часто бывает на фронте, мы разошлись, не успев узнать имени друг друга. Со своей лошадью, фактически спасшей мне жизнь, я тоже не попрощался, даже не потрепал ее по шее. Война неотвратимо делала из нас жестоких одиноких волков.

    ПЕРВАЯ АТАКА И ПЕРВАЯ КЛЯТВА


    Наконец-то настоящий бой. Я лежу в углублении, поблизости — никого, пули свистят над головой. Да, это настоящий бой. До этого было не то. В артиллерии, куда я попал вначале, мы посылали снаряды неизвестно куда. Позже, в минометной части, я опускал мины в ствол миномета, они куда-то летели, но ощущения настоящей схватки тоже не возникало. Неделю назад на переформировке я утаил, что я артиллерист и минометчик, и попал в обычную пехотную роту. И вот моя первая атака. Впереди метрах в пятистах — немецкие окопы. Пока мы сделали первый бросок. Стрельба была еще не очень густой. Я бежал быстрее и оказался впереди других. Лежу в углублении, гордый собой. Федор слева и Петр справа отстали, я впереди всех. Но вот Федор поравнялся со мной. Надо готовиться к следующему броску. Огонь стал плотнее, прежней готовности оторваться от земли уже нет. Но надо. Намечаю бугорок, до которого должен добежать. Чуть правее — место, в которое я потом переползу. Сосредоточиваюсь, собираюсь и вскакиваю. Согнувшись в три погибели, несусь вперед, добегаю до бугорка, падаю. Огонь становится еще плотнее. Впечатление такое, что пули задевают шинель на спине.

    Федор и Петр залегли на одной линии со мной. Сейчас надо будет подняться и опять подставить себя под пули. Как это возможно? Но выхода нет. Федор уже впереди. Переползаю боком, как краб, на несколько метров вправо, вскакиваю, бегу. На ходу высматриваю укрытие, за которым можно будет залечь. Вижу впереди труп, бегу к нему. Пронесло, добежал. Я все еще жив и опять впереди всех. Можно расслабиться.

    Неожиданно в голове всплывают прошлогодние школьные мысли-воспоминания о бренности бытия. В 17-18 лет мысли, навеянные Байроном и лермонтовским Печориным о никчемности жизни, о ее обыденности, о том, что ты повторишь путь миллионов других, что ничего нового в твоей судьбе не будет, одолевают, как известно, многих юношей. Появлялись мысли об уходе из жизни и у меня. И вот тут под свист пуль, когда жизнь висит на волоске, я вспомнил об этих мыслях. Мною почему-то овладел нервный смех, и если бы кто-нибудь увидел меня в этот момент, подумал бы, что я сошел с ума.


    И тут я дал первую в своей жизни клятву. Лежа, вжимаясь изо всех сил в землю, упираясь головой в труп, который вздрагивал от вонзающихся в него пуль, зная, что сейчас надо будет встать и подставить себя под огонь, я сказал себе: «В какие бы условия я в будущем ни попал, как бы мне не было трудно, я не допущу даже мысли о добровольном уходе из жизни. Изо всех сил я буду держаться за нее. Не для того я пришел в этот мир, чтобы тут же уйти из него».

    Справа недалеко — Петька. Федора нет. Надо подниматься. Как это можно сделать? В очередной раз жалею, что на голове нет каски. Пару недель назад, в очередном марш-броске, шатаясь от усталости, мы сбрасывали с себя все, что только можно — каски, противогазы, штыки, гранаты, патроны.

    Не поднимая головы, скашиваю глаз, смотрю: Федора слева по-прежнему не видно. Но чуть дальше справа и слева кто-то равняется со мной. Пора. Сжимаюсь, подтягиваю под себя руки и ноги. Опять боком отползаю в сторону, немного выжидаю, вскакиваю и бегу.

    КОНЧАЕМ ОТСТУПАТЬ


    В октябре 1942 наша передовая находилась на подступах к городу Орджоникидзе (Владикавказ). День был ясный и спокойный. Мне вспомнилось, что там находилось военно-пехотное училище, в котором я был курсантом еще пару месяцев назад.

    Вдруг со стороны немецких окопов раздался мощный гул: на горизонте показались немецкие танки (штук десять), двигающиеся на нас. Обычно, когда танки приближаются метров на 700-800, из наших окопов начинается бегство. Мы, разведчики, убегали позже. Невозможно было остаться в окопе, когда на тебя движется железная махина, с которой ты ничего не можешь сделать. Бегство из окопов началось и сейчас. Какой-то командир встал у конца траншеи и пытался перекрыть дорогу убегающим. Но безуспешно. Он вытащил пистолет, начал размахивать им, а потом стрелять в воздух. Не помогло. Тогда приставил его к животу одного из убегающих, но стрелять не стал. Однако другие солдаты его обегали и продолжали драпать. Наверное, все было бы как обычно, и очередное наше отступление состоялось бы. Но тут произошло чудо. Начала вдруг бить откуда-то взявшаяся наша артиллерия. Стреляли сорокапятки, стоявшие, видимо, за нами, 76-ти миллиметровки, а издалека какие-то более крупные орудия. Грохот поднялся невероятный. Казалось, что стреляет все вокруг: деревья, кустарники, кочки. Перед немецкими танками образовался высокий, сплошной вал земли и огня. Такого еще не было. Впервые появилась такая мощная артиллеристская поддержка. Когда артиллерия смолкла, и осел земляной и огненный вал, стали видны подбитые немецкие танки. Наступление было отбито. И мы кончили отступать. Конечно же, это произошло благодаря появлению техники, а не потому что мы, солдаты, вдруг стали иными.

    НАЧИНАЕМ НАСТУПАТЬ


    Уже несколько дней стоит затишье. Раннее утро. Я вернулся с ночного дозора. Возвращаться в штаб не хотелось, и я устроился в отдельном окопчике и собирался покемарить. Вчера нам придали какую-то новую часть, говорят сибиряков. Мы якобы перейдем в наступление. Вечером они пришли и расположились в наших окопах.

    Вдруг там началось необычное оживление. Солдаты начали заряжать винтовки, наполнять патронташи, появились командиры. Видимо, готовится атака. Действительно, раздалась команда, они повылезали из окопов и выстроились в ряд. Затем раздалась команда «Вперед», и они пошли. Шли они строем, чуть ли не парадным шагом, высоко подняв головы. Я обомлел. Такого я не видел и даже не представлял. Видно было, что они впервые попали на передовую. В атаках и контратаках, в которых мне уже пришлось участвовать, мы осторожно, ползком выбирались из окопа и согнувшись в три погибели бегом мчались вперед до первого укрытия.

    Сибиряки продолжали идти, и я потерял их из виду. Немцы, видимо, расслабившись за дни затишья, не сразу спохватились. Потом все пошло как обычно: началась интенсивная стрельба, включились минометы, загрохотали орудия. Продолжалось это около часа. Потом стрельба стала слабеть и стихла. Наша атака захлебнулась. Оставшиеся в живых и раненые вернутся вечером, когда стемнеет.

    Через пару дней пришел новый приказ о наступлении. В ротах бойцов осталось мало, и наш взвод разведки, а также еще кое-кого, решили присоединить к атакующим. Вел нас на передовую почему-то начштаба батальона. Шли мы по краю леса. Справа было поле, где проходила передовая. Неожиданно впереди показался танк. Он стоял около последних перед полем деревьев с пушкой, направленной на поле. Мы подошли к нему. Начштаба достал пистолет и постучал по броне. Открылся люк, и оттуда высунулась голова танкиста. Начштаба представился и скомандовал: «Вы нам приданы? Мы идем в атаку. Двигайтесь вперед! Мы пойдем за вами». Голова из люка ответила: «Да, мы вам приданы. Но нам приказано беречь матчасть и поддерживать вас только огнем. Вы идите впереди, а мы будем двигаться за вами».

    Технику надо было беречь. Танков было еще мало, а солдат все еще много.

    Я СТАНОВЛЮСЬ РАЗВЕДЧИКОМ


    Когда я попал в пехоту и в первый раз сходил в атаку, я понял — это мясорубка, самое худшее, что может быть на фронте: от тебя ничего не зависит, ты обязан подниматься под пулеметный огонь и идти вперед. Служба в авиации, танковых частях, артиллерии и т.п. — санаторий по сравнению с пехотой, воюющей на передовой. Шансов остаться в живых у пехотинцев в десятки раз меньше. Поэтому, попав на какую-то очередную переформировку, я решил, что пойду куда угодно, только не в пехотную роту. Когда нас выстроили на площади и начали отбирать кого куда, вдруг появился какой-то лейтенант, прошел перед строем, посмотрел на нас, отошел и сказал:

    — Смелые, два шага вперед!

    Считаться смелым мне очень хотелось. Что-то меня подтолкнуло, и я сделал два шага вперед. Еще какой-то парень сделал то же самое. Лейтенант критически нас осмотрел и сказал: «Пошли!». Так я попал во взвод разведки.

    Вообще-то при батальонах не было взводов разведки. Они были при штабах полков. Но поскольку наша часть создавалась как авиадесантная, разведвзводы были предусмотрены при более низких подразделениях — батальонах. Разведчики выполняли там текущую, повседневную работу. По ночам, когда солдаты спят, ходили в боевое охранение (залегали между нашими и немецкими окопами, чтобы предупредить об их появлении), подносили ротам на передовую боеприпасы, сопровождали туда же полевые кухни и других лиц, которым надо было попасть в ту или другую роту, ходили за «языком», иногда, в особых случаях, вместе с солдатами ходили в атаку и делали другую текущую работу.

    РАЗВЕДКА БОЕМ


    — Поступаете в распоряжение капитана, — говорит, указывая нам на незнакомого артиллериста, комвзвода Ваня.

    Тот скептически оглядел наш малочисленный разведвзвод, и повел нас на передовую.

    За минуту до этого ординарец комбата, выйдя из штабной землянки, мимоходом шепнул:

    — Пойдете в разведку боем.

    Для нас это самое худшее, что может быть. Разведчики привыкли действовать ночью, скрытно. А тут иди в открытую атаку, без артподготовки, ради того, чтобы кто-то засекал огневые точки, из которых по тебе стреляют. Обычно разведчиков берегут и на такие операции не посылают. Недотепа-Иван не смог настоять, чтобы вместо нас отправили пехотный взвод. Да вдобавок, как всегда, с нами не пошел.

    Капитан ведет нас грамотно. Это — не ночной путь, когда на передовую можно пройти напрямую, а сложный дневной маршрут, избегающий открытых мест. С полкилометра идем параллельно передовой под прикрытием откоса. Затем коротким броском перебегаем в соседний овраг (это место простреливается снайперами, и каждый день здесь появляются новые трупы). Оврагом доходим до нашей передовой. По окопу продвигаемся до самого конца и спускаемся к ручью. Вдоль него, за зарослями ивняка, движемся к речке, разделяющей нейтральную полосу.

    Берег реки почти весь усеян трупами наших солдат. Все они почему-то азербайджанцы. Видимо, рано утром их часть сконцентрировалась здесь для атаки, но промедлила и попала под сильный огонь с противоположного высокого берега. Через день-два этим же путем должен будет идти и наш батальон. Поэтому выявить немецкие огневые точки, конечно, необходимо. Вот только жаль, что ценою кого-то из нас.

    Место знакомо. Мы несколько раз в предрассветные часы ходили здесь, рассматривая содержимое полевых сумок убитых. Но однажды снайперский выстрел раздробил автомат на животе помкомвзвода Клочкова. С тех пор мы обходим это место. Сейчас мы тоже обошли опасный участок стороной и по короткой ложбине пошли к реке.

    Не доходя метров десяти до берега, сели, и капитан произнес короткую речь:

    — Объясняю задачу. По моей команде форсируете реку. Немцы открывают огонь. Я засекаю огневые точки.

    Капитан достал планшет, вытащил карту и карандаш и скомандовал:

    — Вперед!

    Что будет дальше, я представил себе четко. Хотя мне было 18 лет, я уже месяц воевал в разведвзводе и был опытным бойцом. Сначала ребята будут тянуть время. Один станет перематывать обмотку. Нельзя же бежать в атаку с болтающейся обмоткой! Другой начнет поправлять патрон в диске автомата. Третий — подтягивать ремень и плотнее натягивать ушанку. Новички, глядя на старших товарищей, тоже найдут неотложные дела, чтобы оттянуть роковую минуту. Глядя на это, капитан повторит команду, сопровождая ее матом, и взвод побежит к реке. Пока мы будем ее форсировать, по нам будут бить из винтовок и пулеметов. И для кого-то из нас это будет последняя купель.

    Итак, была отдана команда «вперед!». Не дожидаясь повторения, я вскочил и один помчался к реке. Краем глаза засек недоуменные взгляды сидящих ребят. Но я уже влетел в воду и что было сил понесся вперед. До немецкого берега, густо заросшего ивняком, было метров пятьдесят. Все время сверлила мысль, что вот-вот справа с холма в меня ударит пуля. Бежать было трудно. Вода доходила до пояса и казалась очень плотной. Шинель болталась между колен. Галька выскальзывала из-под ног. Холода я не замечал, хотя дело было в декабре. Но противоположный берег приближался, река становилась мельче, и вот я уже невредимый плюхаюсь на берег между двух корней. Оглядываюсь назад. Ребята входят в воду. Справа застрочил пулемет…


    Вечером везучий Клочков, опять оставшийся в живых, выхлопотал у старшины две фляги спирта. Каждый получил двойную порцию. (В нашей части было принято давать спиртное не до, а после атаки — оставшимся в живых доставалось больше.) Перед первой помянули уплывших по реке. После второй я задумался: «А честно ли я поступил, когда бросился первым, не дожидавшись остальных? Ведь я был уверен, что немцы не сидят, прильнув к прицелам, и что я, скорее всего, успею проскочить. Вспомнились слова из каких-то старых присяг: „Не пожалей живота своего“. А я ведь пожалел.

    Через час меня вызвал комвзвода.

    — Тут нам выделили награды. Я решил представить тебя к медали „За боевые заслуги“.

    — Не надо, Вань, — сказал я, все еще мучаясь сомнениями. — Я ее не заслужил.

    Иван взглянул на меня оценивающе и, решив, что я недоволен столь малой наградой, произнес:

    — Ладно, дадим „За отвагу“.

    Я продолжал отказываться.

    — Ну, больше я дать не могу. Орден выделили только один, и то для меня. А медаль ты вполне заслужил. Капитан рассказал, что ты первым бросился в атаку, и за тобой пошел взвод.

    — Ну, хорошо, — сказал я. А про себя подумал: “Пусть будет, как будет. Как решит судьба”.

    Медаль я так и не получил.

    СОПЕРНИЦЫ


    Выбив немцев из очередной станицы, мы — комвзвода Иван и я — зашли в одну из изб и, как обычно, сели за стол, ожидая, что нас покормят (у разведчиков почти всегда присутствует желание поесть и поспать, поскольку ночью они, как правило, «работают», а при раздаче пищи часто отсутствуют).

    В избе хозяйничала совсем молодая казачка. У нее и Ивана сразу же наладились хорошие отношения. Она ненадолго отлучилась и вернулась с бутылкой самогонки. Мы выпили и закусили. После первой выпившая Нюра (так она представилась) стала какой-то серьезной и вдруг выпалила: «Ваня, пойди, застрели Маруську! Она гуляла с немецким солдатом! Она живет через дом».

    Иван стал ей объяснять, что у него нет на это права, что позже придет особый отдел и разберется. Но Нюра твердила свое: «Пойди, застрели Маруську!». Так они еще долго препирались, и, в конце концов, договорились пойти прогуляться вдвоем по станице. Так они и сделали. Сквозь окно я видел, как парочка прогуливалась напротив маруськиных окон.

    КАК СТАНОВЯТСЯ ОПТИМИСТАМИ


    Сальские степи. Декабрь 1942. Очередной марш-бросок. Уже 10 часов молотим и молотим ногами. Усталость овладела всем телом. Периодически кто-то падает, через него переступают, идут дальше. Более сознательные прежде чем упасть делают два шага до обочины и валятся там. Говорят, что сзади идет машина и подбирает лежащих. Большой соблазн тоже отдаться во власть усталости и свалиться. Гордость не позволяет.

    Давно выброшены противогазы и штыки, выбрасываем каски, освобождаемся от всего, что хоть что-то весит, выбрасываем патроны и гранаты.

    Я расстался со своим штыком месяц назад, едва придя на фронт. Расставание было драматическим… В училище благодаря быстрой реакции я хорошо фехтовал. Комвзвода на занятиях по штыковому бою вызывал для демонстрации именно меня. Поэтому в мечтах я представлял себе, как на фронте отличусь в штыковом бою. Попав на фронт, я бережно относился к своему трехгранному другу, хотя остальные солдаты выбросили их после первых же походов. Мой штык создавал для них неудобства. Особенно ночью, когда мы вповалку и в тесноте спали на полу. Но, несмотря на их „просьбы“, я его не выбрасывал и ждал рукопашной. Проснувшись однажды утром позже других, я увидел, что штыка нет. Ребята ухмылялись.

    Утром начштаба еще шутил: „Война выигрывается ногами“, а мы смеялись. Сейчас не до шуток. С неба сыплется то ли дождь, то ли снег, и дует ветер. Под ногами то раскисшая глина, то песок. Растительности почти никакой. Только засохший бурьян. Населенных пунктов тоже нет.

    Дали сухой паек: по селедке и куску кукурузного хлеба. После привала подняться почти невозможно. Темнеет. А мы все идем и идем.

    Наконец голоса: „Пришли“. Падаем на землю. Через какое-то время мокрый снег и ветер заставляют подняться. Оглядываюсь вокруг. Никаких строений. Голая степь. Солдаты лежат на земле. Становится нестерпимо холодно. Бьет дрожь. Ветер и дождь со снегом не прекращаются. Видны следы старой, обсыпавшейся оборонительной линии. По укоренившейся разведческой привычке обхожу окрестности. В поисках какого-либо укрытия отхожу все дальше и дальше. Ура! Натыкаюсь на отдельный небольшой окопчик около метра глубиной. Из последних сил ломаю бурьян, укладываю его на дно. Нахожу какие-то стебли и делаю из них крышу, закладываю ее листьями бурьяна, присыпаю сверху землей. Дворец готов. Забираюсь внутрь. Снег не проходит, очень уютно. Снимаю шинель, накрываюсь ею и постепенно согреваюсь. Усталость уходит.

    В преддремотном состоянии всплывают старые воспоминания о прошлой жизни, недовольстве ею. Но сейчас же их вытесняет благостное чувство тепла и уюта. И тут даю себе вторую Великую клятву: если даже в самых тяжелых обстоятельствах у меня будет возможность вырыть окопчик и жить в нем, я буду считать себя счастливым и ни за что не стану роптать на судьбу.

    НОВЫЙ ГОД


    31 декабря 1942 г. наша 7-я Гвардейская бригада шла пустынной Сальской степью. Опять бесконечная ходьба. Вдобавок есть хочется больше, чем всегда. Рацион урезан. Грузовики с нашими продуктами и новогодними подарками попали пару дней назад к немцам. А нам так хотелось получить эти подарки! Заблудившихся шоферов можно понять. В Сальской степи, где нет никаких ориентиров, это немудрено.

    Нескончаемая дорога вьется между песчаными холмами. Все однообразно и монотонно. И вдруг в небе, пересекая наш путь, появились две большие птицы, похожие на кур. Чувствуется, что они упитанны. Раздался выстрел, другой, третий. Птицы продолжают лететь. Раздалось несколько автоматных очередей. Затем началась сплошная стрельба. Почти все подняли свои автоматы, винтовки, карабины и начали палить по птицам. А они продолжали лететь, как ни в чем не бывало. Вся степь огласилась таким гулом, что казалось, идет серьезный бой. Несколько командиров метались между стреляющими и что-то кричали. Но ничего не было слышно. Всеми овладел азарт, две тысячи стволов продолжали стрелять. Казалось чудом, что птицы еще машут крыльями и летят. Но вот одна как будто ударилась о невидимую стену. Одно крыло перестало махать. Она не может понять, что случилось, машет крылом и пытается как-то установить равновесие. Но вот, видимо, еще одна пуля настигла ее, она начала падать. Вторая птица почти тут же замерла в полете и заскользила вниз.

    Несколько десятков солдат кинулись за ближайший холм к месту их падения. Что там происходило, не знаю. Но обошлось все же без жертв.

    Движемся дальше, обсуждая случившееся. Спускаются сумерки. Делаем еще переход и останавливаемся на ночлег. Вокруг все та же степь с песчаными, поросшими бурьяном холмами. Мы, человек десять из взвода разведки, расположились в лощине, сели на землю, молчим, отдыхаем. Пытаемся из сырых веток кустарника разжечь костер. Ничего не получается. Сказали, что ужина не будет. Пронизывающий ветер донимает все больше. Сидение в холоде, да еще во влажной одежде, становится неуютным. Вспоминаю, что это новогодняя ночь, наша невеселая новогодняя ночь. Спать еще не хочется. Мы, разведчики, привыкли, что основная деятельность проходит по ночам: то боевое охранение, то попытки взять „языка“, то доставка боеприпасов в роты, то ведешь кого-то ночью на передовую, то сопровождаешь туда повара с кухней, то что-то еще.

    Когда усталость немного проходит, вскидываю автомат и иду в темноту прогуляться по окрестностям. Замечаю в соседней ложбине что-то вроде привязи, около которой стреножены лошади. Иду туда. Лошади одни, никого нет. На мордах у них болтаются торбы то ли с овсом, то ли с чем-то еще. Они периодически их встряхивают и жуют содержимое. Подхожу ближе. Щупаю торбу у одной из них и определяю, что там кукурузные початки. Засовываю руку в торбу, предварительно дав лошади шлепок, чтобы не вздумала кусаться и достаю кукурузный початок. Он в зеленой лошадиной слюне и до половины изгрызен. Вытираю початок о полу шинели и пытаюсь жевать. Зерна высохшие, твердые как камень. Таким же образом достаю еще початок, кладу его в карман и, жуя, иду дальше.

    Уже совсем темно. Недалеко светится какой-то огонь. Иду к нему. Это костер. Вокруг сидят несколько командиров из штаба нашего батальона. У костра лежит часть железнодорожной шпалы. Штаб возит их с собой на подводе и при ночевках в степи использует для костра. Стою какое-то время в темноте, потом берусь за костыль, торчащий из шпалы, и начинаю понемногу оттаскивать ее от костра. Движение — пауза, движение — пауза, и вскоре я уже нормальным шагом тащу шпалу к нашему бивуаку.

    Ребята по-прежнему лежат, сжавшись, на земле. Достаю штык-кинжал, откалываю от шпалы щепки. Когда их становится достаточно, бужу помкомвзвода Клочкова, у которого хорошее кресало, и разжигаю костерок. Вдвоем расщепляем шпалу, подбавляем щепок в огонь, и вскоре он уже горит ярким, горячим пламенем. Пододвигаемся к нему как можно ближе, потому что в спину дует пронизывающий ветер. Становится тепло. Дожевываю кукурузные зерна, кажущиеся уже вкусными, и укладываюсь. Засыпая, опять вспоминаю, что это новогодняя ночь, и решаю, что она не так уж плоха.

    Просыпаюсь от ощущения, что у меня горит нога. Действительно, я лежу почти в костре, шинель тлеет и ее правой полы уже нет. Несколько дней нового года хожу в шинели с одной полой.

    ЗА „ЯЗЫКОМ“


    Уже несколько часов февральской ночью 1943 года мы ходим по нейтральной полосе с заданием добыть „языка“. Действуем прямолинейно. Идем в сторону немецкой передовой в надежде ворваться в окопы и захватить в плен немца. Но вот уже два раза нарываемся на немецкое боевое охранение. Те открывают по нам огонь, затем присоединяются остальные, и мы отходим. Убитых и раненых среди нас пока нет. В темноте перемещаемся на полкилометра левее и опять движемся к немецким позициям. Нас снова обнаруживают, открывают огонь, и мы опять отходим. Раненых и убитых по-прежнему нет.

    Скорее всего „языка“ мы сегодня не добудем. Группа захвата составлена из новичков, которые пополнили наш батальон несколько дней назад. Командир группы — капитан, тоже из невоевавших. В нашем батальоне такого высокого звания ни у кого нет. Даже комбат у нас лейтенант. Наверное, капитану приказали возглавить эту операцию „на новенького“, чтобы не очень задавался. Поэтому группа действует не очень настойчиво, отходя преждевременно. Мы, несколько бывалых бойцов из разведвзвода, держимся в тени и не высовываемся.

    После третьей неудачной попытки группа еще раз сместилась влево. И тут оказалось, что мы вышли на место, которое нам, разведчикам, знакомо. Предыдущей ночью мы успели побывать здесь и, встретившись с разведчиками из соседней части, разговорились.

    — Хорошее место для атаки, — сказал я, глядя на пологий спуск к реке от наших окопов и такой же пологий выход к немецким.

    — Да, — ответил разведчик соседней части. — Меcто удобное, но, говорят, заминированное.

    Теперь с группой захвата мы подошли к этому месту. Ночь была на исходе. У нас оставалась последняя попытка. На дне ложбины мы немного отдохнули, покурили и собрались идти в сторону немцев.

    — Здесь, вроде, минное поле, — неуверенно сказал я.

    Чей-то кулак пнул меня в бок.

    — Тебя что за язык тянут? — прошипел помкомвзвода Клочков.

    Я опешил и усиленно зашевелил извилинами. Действительно, положение, как сказали бы теперь, сложное. Целую ночь мы пытаемся достать „языка“, и нет ни его, ни потерь. Могут подумать, что мы отсиделись в укромном местечке. Надо чтобы кого-то хотя бы ранило.


    Группа пошла. Я пристроился в середине, к одному из солдат и пошел за ним след в след. Идти ночью по минному полю — не сахар. Ужас сковывал меня при каждом шаге. Как только я делал шаг и выносил ногу вперед, меня охватывал страх. Казалось, что именно в этот момент раздастся взрыв, и у меня оторвет… Почти физически ощущалось, как это произойдет. Что может быть страшнее для восемнадцатилетнего юноши? Я старался изменить походку, пытаясь идти, не раздвигая колен. Пусть лучше оторвет ноги. Но при такой походке я не доставал до следа предыдущего солдата.

    Так мы прошли еще минут пять. Потом неожиданно из земли вырвалось черно-красное пламя. Раздался взрыв. На мгновенье я инстинктивно зажмурился. Когда открыл глаза, шедшего впереди солдата не было. Только что он был, и вот его нет. Вокруг тишина. Ни стона, ни звука. Все замерли в оцепенении. Затем повернулись на одной ноге на сто восемьдесят градусов и зашагали обратно. Скоро дошли до дна ложбины и начали подниматься к нашим окопам. Где-то в глубине сознания шевельнулась мысль, что все позади, мы сделали все, что могли, и наконец-то можно будет поспать.

    ДЕЗЕРТИР


    — Увольнительную не имею права дать, — сказал командир батальона. — Ее может дать только комбриг, а он еще где-то в пути. А что тебе уж так надо увидеть свою тетку?

    — Да, она мне была вместо матери. Тетя взяла меня к себе после смерти мамы, и я жил у нее в Ессентуках последние три года.

    — Иди без увольнительной, но к утру возвращайся.

    Часа за два до этого наш батальон вошел в Железноводск, откуда до Ессентуков, освобожденных от немцев днем раньше, километров двадцать. Одна из улиц вела в нужном направлении, и я весело зашагал по ней, предвкушая встречу с одноклассницами. На окраине я подошел к последнему дому и забарабанил в дверь. В это тревожное время да еще к ночи никому не открывали и не подавали признаков жизни. Но в конце концов, убедившись, что я не уйду, старческий голос произнес:

    — Что надо?

    — Где дорога на Ессентуки? — спросил я.

    — Да вот по этой дороге и иди.

    Я зашагал дальше. Через пару километров наткнулся на стаю шакалов, грызших валявшуюся на дороге дохлую лошадь. До них оставалось метров десять, а они все еще не разбегались.

    — До чего обнаглели, — подумал я и, передвинув автомат из-за спины на бедро, дал по ним очередь. — Сколько их развелось! Впрочем, немудрено — пищи-то навалом. Табуны лошадей лежат вдоль дорог со вздувшимися животами. Жалко их. Очень уж они не приспособлены к современной войне. Не могут спрятаться ни в окоп, ни в подвал, ни залечь. А над землей летят пули, осколки, снаряды.

    Недавно рядом с нами стояла батарея на конной тяге. Так там породистому красавцу-тяжеловозу, которым мы все любовались, когда по вечерам его водили на водопой, во время бомбежки осколком срезало половину морды. Глаза были на месте и смотрели на нас, а вместо передней части — носа и рта, белели кости. Конюх, пожилой солдат, со слезами на глазах вел его за станицу, чтобы пристрелить. И хотя мы привыкли к смерти, лошадь почему-то стало жалко.

    Топаю дальше. Вот и Ессентукский английский парк, переезд через пути. Вхожу в городской парк, где еще полгода назад гуляли с друзьями, слушали концерты на открытой эстраде, танцевали на танцплощадке. Совсем немного, и я постучу в родную дверь. Вот удивится тетя. Предвкушая радостную встречу, запел. Почему-то привязалась джазовая песенка:

    Моя красавица мне очень нравится

    Походкой легкою, как у слона,

    Немножко длинный нос, макушка без волос,

    Но все-таки она милее всех.

    — Товарищ боец! — раздалось вдруг в ночной тишине. — Ваши документы!

    Ко мне подошел патруль. Солдаты были какие-то чистенькие, гладенькие. Видимо, еще не воевали. Веселым голосом объясняю, что я боец взвода разведки 1-го батальона 7-й бригады 10-го гвардейского авиадесантного корпуса, что я иду к своей тетке, которая живет здесь, за углом, и что к утру должен вернуться к себе в часть.

    — Давай увольнительную, — говорит старший.

    — Да что вы, ребята!? Какая увольнительная? Штаб бригады был далеко, и комбат разрешил мне сходить без нее.

    — Ничего не знаю. Предъявляй увольнительную.

    Довольно долго мы так препирались.

    — Идем в комендатуру. Там разберемся.

    Понимая, что выхода нет, иду с ними.

    Комендатура помещается в здании городской поликлиники. Дежурный офицер, одетый почему-то в морскую форму, сидит в кабинете заведующего.

    — Задержали дезертира, — докладывает один из патрульных.

    Я в который раз рассказываю, как было дело. Офицера клонит в сон, и он в полуха слушает мои объяснения.

    — Заберите оружие, отведите к остальным. Утром разберемся.

    Патрульные, стоявшие у дверей, идут ко мне. Тут я теряю самообладание, и все дальнейшее происходит, как во сне. Я отскакиваю в угол, привычным движением перевожу автомат на бедро, взвожу затвор и направляю на патрульных. Сам не знаю почему, говорю выспренную фразу:

    — Гвардейцы оружия не сдают. Буду стрелять.

    Патрульные в недоумении замерли. Установилась напряженная тишина. Рука офицера потянулась к кобуре. Я перевел автомат на него. Тут он оказался на высоте. Неожиданно спокойным голосом он произнес:

    — Ладно, отведите его, как есть.

    В зале стояло, сидело, лежало человек тридцать безоружных солдат опустившегося вида. Некоторые были пьяны. Я нашел свободное место и улегся. Мрачные мысли бродили в голове. Вместо того, чтобы гулять по городу, красоваться перед одноклассницами, я сижу в каталажке. Завтра меня скорее всего отправят в штрафбат, я расстанусь с родным батальоном, с товарищами. Наконец дала знать о себе усталость, и я заснул.

    Утром новые, сменившиеся караульные вывели нас во двор оправиться. Потом арестованные стали возвращаться в здание. Я стоял в дальнем конце двора и игнорировал происходящее, как будто оно не имело ко мне отношения. Караульный пропускал мимо себя одного задержанного за другим, и, когда прошел последний, вопросительно посмотрел на меня. Я продолжал стоять в полоборота к нему, ненавязчиво демонстрируя свой автомат. Внутри у меня все дрожало, я боялся встретиться с ним взглядом, опасаясь выдать себя. Какое-то время он еще смотрел на меня, потом повернулся и пошел догонять ушедших.

    Помещение поликлиники мне хорошо знакомо. Здесь год назад мне делали двадцать четыре укола в живот после укуса собаки. Погуляв еще немного по двору, я уверенной походкой поднялся на крыльцо и через боковой служебный вход вышел на улицу.

    Как на крыльях, я понесся от этого здания.

    — Товарищ боец! — раздался вдруг над ухом грозный голос.

    Душа ушла в пятки. Неужели кто-то обнаружил мое бегство? Поворачиваю голову. Рядом стоит направлявшийся к комендатуре майор невысокого роста, одетый с иголочки. — Почему не приветствуете старшего по званию?

    — Милый, — пронеслось в голове. — Да я готов тебя облобызать, не то что приветствовать. Слава богу, что ты остановил меня лишь из-за этого. Только не отводи меня в комендатуру.

    Проникновенным, заискивающим голосом я прошу у него прощения, обещаю исправиться и никогда больше не нарушать устав. Он читает мне короткую нотацию и отпускает.

    Боковыми улочками подхожу к своему дому и стучу в дверь. Раз, другой. Тишина.

    Справка

    В документах архивного фонда Ставропольской краевой комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников в г. Ессентуки за период оккупации с 11 августа 1942 г. по 11 января 1943 г. в списке граждан города Ессентуки (еврейской национальности), расстрелянных оккупантами значится Вегер Мария Моисеевна, 43 года, проживавшая по ул.Фрунзе, 8.

    Основание: ФР-1368, оп.1, д.69, л.4.

    Печать Государственного архива Ставропольского края

    Свой батальон я догнал только через три дня. Встретившийся начальник спецчасти удивленно посмотрел на меня и сказал:

    — А я отправил бумаги наверх, что ты дезертировал.

    АТАКА-ПОКАЗУХА


    С наступлением темноты наша часть пришла сменить измотанный, почти выбитый кавалерийский полк. Он ушел на пополнение, а мы начали размещаться в их окопах. Почему-то они были усеяны казацкими шашками. Видимо, убедившись в их ненадобности, кавалеристы обошлись с ними так же, как мы со своими штыками. Наши офицеры, ребята чуть старше нас, тут же нацепили шашки и портупеи и весь вечер щеголяли в них.

    Наш взвод разведки занял несколько окопов около блиндажа, где располагался штаб батальона. До утра, когда, по-видимому, намечалось наше наступление, делать было нечего. Мы, несколько ребят из взвода, вылезли из окопов и пошли „прогуляться“ на нейтральную территорию.

    Сейчас я даже не могу понять, что нас толкало на такие действия. Приказов никто нам не отдавал; понимания того, что знание этой местности может пригодиться, у нас не было. Наверное, нами двигало любопытство, мальчишеская жажда приключений.

    Итак, мы шли в сторону немецких позиций, осторожно всматриваясь в темноту и прислушиваясь к отдаленному шуму фронта: гулу артиллерийской канонады, разрывам мин и снарядов. (Помню, когда я оказался в госпитале и утром впервые пришел в себя, меня поразила и даже испугала именно тишина.) Сейчас, когда мы двигались к немецким окопам, с их стороны тоже почему-то не доносилось обычных звуков стрельбы.

    Уже видна линия окопов. Мы подошли к ним метров на 50, но оттуда не доносились ни выстрелы, ни голоса. Можно было повернуть назад, но мы все-таки продвигались крадучись вперед, ожидая каждый момент пули в живот. Наконец подошли к самым окопам и увидели, что они, вроде бы, пустые. Надо проверить, — может быть, немцы спят в блиндаже. Мы разделились. Двое ребят пошли вправо, а я влево по брустверу, не спускаясь в окоп. Вскоре я наткнулся на отходящую вглубь позиций траншею и пошел над ней. Она упиралась в блиндаж. Его дверь была закрыта. Я остановился в раздумье: открывать дверь рискованно, в блиндаже могли оказаться немцы. Вначале хотел бросить через трубу дымохода гранату, но потом решил войти через дверь.

    Держа на изготове автомат в правой руке, левой осторожно, стараясь не скрипеть, открыл дверь и вошел во внутрь. Там было тихо, и через минуту, когда глаза привыкли к темноте, я убедился, что в блиндаже никого нет.


    Он был оставлен, как всегда, в идеальном порядке. Все бутылки пустые, ничего съестного не оставлено. Я вышел наружу и присоединился к ребятам. Мы осмотрели еще несколько блиндажей, ничего интересного не нашли и, не торопясь, двинулись к своим, тем более, что уже светало.

    Не успели мы вздремнуть, как нас разбудил шум. Батальон готовился к атаке. Атака выглядела необычно: в рядах атакующих находился весь штаб батальона во главе с комбатом. Я подошел к комбату и сказал, что немецкие окопы пусты.

    — Откуда ты знаешь? — спросил он недоверчиво.

    — Ночью мы там были.

    Я увидел сомнение в его глазах. Надо все-таки сказать, что пули вокруг нас свистели. Вообще эти пули, пули на излете, летят на передовой всегда, неизвестно почему и откуда. Кажется, немцев нет, а пули почему-то свистят. Впечатление такое, что они рождаются из воздуха. Бывалые фронтовики не обращают на них внимания (нельзя же все время, да и не к чему, ползать по-пластунски). Те, кто попадали на передовую впервые, реагировали на эти пули, и поэтому они легко распознавались.

    Атака тем временем развивалась по всем правилам. Атакующие бросались вперед, потом залегали и снова бросались вперед, связной тянул связь вслед за комбатом. Мы шли рядом в полный рост и чувствовали себя крайне неудобно: взрослые, солидные, уважаемые командиры залегали на землю, а мы стояли рядом и стыдливо отворачивались. Комбат в телефонную трубку докладывал комбригу, что атака при участии всего штаба развивается нормально, что они готовы к последнему броску.

    За личное участие в атаке офицеры штаба были награждены орденами.

    АТАКА РАДИ „ГАЛОЧКИ“


    Уже две недели наша гвардейская бригада ведет наступление вместе с бригадой морских пехотинцев. Поочередно, то они, то мы выходим вперед, взламываем немецкую оборону и отходим на пополнение. На этот раз морские пехотинцы атаковали особенно отчаянно. Они всегда ходили в атаку не так, как мы. Если мы ходили молча, то от их „ура-а-а!“ мурашки пробегали по коже даже у нас, хотя мы находились сзади. Казалось, их невозможно остановить, даже ранеными они будут ползти вперед, чтобы зубами вцепиться во врага. (Сейчас экстрасенсы сказали бы, что перед моряками катилась мощная волна энергетики, подавлявшая и сметавшая противника.)

    В это утро так и произошло. Сначала немцы оставили свои окопы, потом несколько бараков МТС, стоявших перед станицей, а затем и саму станицу. Бегство произошло в такой панике, что в станице остался грузовик, нагруженный бутылками со шнапсом. Скептики потом говорили, что это было сделано специально. Но как бы то ни было, через час моряки поголовно лежали без чувств.

    Когда через некоторое время немцы пошли в контратаку, отражать ее было некому, и они вновь заняли станицу. Моряков, валявшихся на видных местах, застрелили, а лежавших в огородах и других укромных местах пока не обнаружили.

    Наша бригада в это время начала занимать оставленные немецкие окопы, а взвод разведки обосновался впереди, в бараке МТС. Из станицы прибежал один из уцелевших морских пехотинцев и рассказал о произошедшем. Командир взвода повел его в штаб. Через час комвзвода вернулся, позвал меня и говорит:

    — Леонид, бери взвод и веди в атаку.

    Ко мне он обратился неспроста. Я был сознательным, наивным восемнадцатилетним комсомольцем, стремящимся вдобавок доказать себе и другим, какой я смелый. Сомнений, что надо атаковать и выручать моряков, не было. Я начал готовиться к атаке, но тут увидел, что взвода нет. Ребята „замаскировались“.

    — Ваня, где взвод? С кем идти?

    Он огляделся и убедился, что взвода действительно нет.

    — Возьми партизан, — сказал он.

    Группу партизан влили в наш взвод несколько дней назад после освобождения Минеральных Вод.

    — Ваня, как же мы будем атаковать всемером?

    — Что делать. Надо. Приказ. А батальон только разворачивается. Давай, иди, не бойся.

    — За мной! — скомандовал я партизанам и выскочил из ворот барака. Партизаны двинулись за мной. Мы пробежали метров сто, пока по нам не открыли стрельбу, и залегли. Второй рывок пришлось делать под огнем, и мы легли метров через тридцать. К следующему броску я начал готовиться серьезно. Наметил метрах в двадцати место, до которого я должен добежать, присмотрел рядом углубление, куда потом переползу. Все так и произошло. Лежу в углублении, бывшей луже, и чувствую, что-то неладно. Не отрывая головы от земли, оглядываюсь и вижу, что я один. Партизаны, непривычные к открытым действиям, струсили и исчезли.

    Итак, я лежу один посреди площади. Из крайних домов, до которых оставалось метров двести, по мне стреляют. Я изо всех сил прижимаюсь к земле, сдвигаю на бок запасной диск и еще плотнее вдавливаюсь в бывшую лужу. Лихорадочно работает мозг:

    — Что делать? Подняться и бежать назад бессмысленно, подстрелят. Открыть стрельбу по немцам. Они близко и хорошо видны.

    Включился инстинкт самосохранения:

    — Конечно, ты убьешь нескольких немцев, но живым отсюда уже не уйдешь.
    Источник: iremember.ru



    Дочитали статью до конца? Пожалуйста, примите участие в обсуждении, выскажите свою точку зрения, либо просто проставьте оценку статье.

    Вы также можете:

    • Перейти на главную и ознакомиться с самыми интересными постами дня
    • Добавить статью в заметки на: Добавить эту статью в TwitterДобавить эту статью ВконтактеДобавить эту статью в FacebookПоделиться В Моем Мире
    • Добавить на Яндекс

    • 0
    • 11 апреля 2011, 11:29
    • kuzmin

    Специальные предложения


    Резиновая плитка для пола «Модуль»

    Вулканизированная резина для пола в тренажерном зале обладает исключительной прочностью и укладывается как полы для занятий штангой и спортивные мобильные тяжелоатлетические площадки на улице. Покрытие не крошится и не впитывает влагу, это литая вулканизированная резина, не крошка! Покрытие послужит незаменимым полом в ангары для хранения мотоциклов, снегоходов, лодок, гидроциклов, катеров и яхт…

    Резиновое покрытие Трансформер «ЗЕРНО»

    Уникальное напольное покрытие из резины для быстрой и самостоятельной сборки пола в гараже. Полы в личном гараже Вы можете собрать своими руками, без привлечения строителей. Удобный предустановленный замок, позволит произвести монтаж резиновых плит без применения клея. Покрытие устойчиво к шипам, износу и проливу технических масел и бензина…

    Модульная плитка ПВХ для пола

    Модульная плитка ПВХ для пола в гараж, автосервис, цех, торгово-развлекательный центр, офис, фитнес и тренажерный зал, зрительный зал кинотеатра, склад. Модульные плитки ПВХ настолько просты в монтаже, что не требуют специальных навыков для своей установки. Неподготовленный человек может собрать более 100 кв.м. напольного покрытия за один рабочий день. Для сборки не требуется клей, цемент и другие крепежные материалы...


    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    Смотреть все предложения...

    Новостная сеть блогов MyWebS - это всё самое актуальное: основные мировые новости, лучшие фотографии из последних новостей. А также просто полезная и занимательная информация: о событиях в России, о достижениях в мире технологий, о загадочном и непостижимом, об исторических фактах и просто о знаменательных событиях.

    © Copyright 2010–2018