На дорогах смерти
Люди и судьбы

    Чем дальше уходит от меня прошлое, тем чаще оно вспоминается.

    Лагеря… лагеря… лагеря. Площадки, огороженные колючей проволокой, душные бараки, сараи с наваленными, как дрова, телами мертвых, будки часовых по углам, автоматы охранников, собаки с оскаленными зубами, жирные морды эсэсовцев…

    И среди этих черных картин, словно луч света, рукопожатие друга, вовремя сказанное слово участия, надежды — слово, которое поднимало даже безнадежно больных, обреченных на смерть узников.

    Читатель поймет меня: мне не хочется сегодня вспоминать ужасы концлагерей, о них написано немало. Хочется рассказать о светлом, о том, что вело на борьбу, сплачивало, учило стойкости и мужеству.

    Память похожа на глубокий колодец. Стоит только всмотреться в далекую зеркальную поверхность, как по ней побежит дробная рябь, всё замутится, исчезнет голубой квадрат неба, чтобы через мгновение возникнуть вновь, еще ярче и чище.

    Воскресенье 22 июня 1941 года. В то утро я лежал на больничной койке и слушал: в небе и на земле бушевал шквал огня. Гудели немецкие бомбардировщики, рвались снаряды и бомбы, враги бомбили вокзалы, крепость, окраины.

    Когда, наспех одевшись, я выскочил из больницы, весь Брест пылал. Падали убитые, ползли раненые, враги не щадили ни женщин, ни детей.

    Неожиданное нападение гитлеровцев ошеломило. В те дни тысячи людей были захвачены врасплох и стали пленниками фашистов.

    С потоком беженцев я, ленинградский студент, приехавший в Брест на практику, пробивался к Белостоку. Шли ночами по лесным тропкам, все дороги были перерезаны вражескими засадами. Конечно, далеко уйти нам не удалось.

    Так из свободных советских людей мы стали пленниками врага.

    Я поступил на Белостокскую железную дорогу. Нелегко дался мне этот шаг. Но мысль о том, что можно будет наладить связь с партизанами и помочь Родине в борьбе с фашистами, дала уверенность в правильности этого поступка.

    День померк. Пришла ночь оккупации, бесправия, рабства.

    Под грубые окрики «Schnell! Schnell!» мы работали от зари до зари, ничего не зная о положении на фронте. Радио трубило о победах райха. На заборах висели аршинные плакаты и объявления новых хозяев о трудовой повинности, о комендантском часе, о запретных зонах и так далее. За неисполнение приказа — расстрел.

    Как бороться с врагом в этом положении? Как принести пользу Родине?

    Вредить. Саботировать приказы. Сплачиваться. Почти не сговариваясь, все мы, работающие на железной дороге, пришли к одним и тем же выводам. И хотя нам не удалось связаться с партизанами, наше вредительство сразу же наполнило смыслом всё, что мы делали. В 1942 году за саботаж на железной дороге — мы тогда работали в депо станции Черемха — большая группа рабочих, и я в том числе, была арестована и брошена в Белостокскую тюрьму.

    Там издевались над нами польские националисты, которые всячески выслуживались перед оккупантами. Избиения, голод, ночные допросы — всё было направлено на то, чтобы сломить нашу волю, унизить, растоптать.

    Нас держали в тесных камерах, человек по сорок — шестьдесят в каждой. Спали мы вповалку, но держались дружно, и это вселяло в нас силы. Нас никуда не выпускали: боялись побега. И не без оснований, — если мы о чем и думали темными тюремными ночами, то только о побеге.

    Герои саботажа на станции Черемха безымянны. В те дни люди не называли своих фамилий, обычно мы обращались друг к другу по именам. Часть имен уже позабылась, я не знаю, где они сейчас, мои друзья. Очевидно, многие погибли в лагерях уничтожения.

    Долгое пребывание в Белостокской тюрьме сблизило нас. Но вот наступила пора расстаться.

    Однажды ночью нас выгнали на тюремный двор, погрузили в крытые фургоны, вталкивая прикладами, и захлопнули зарешеченные двери. Затем на вокзале, как баранов, стали распихивать по вагонам. Здесь уже били прикладами и палками прямо по головам. Непокорных секли шомполами. Было это в конце августа 1943 года.

    Монотонно стучали колеса, скрипели тормоза, гудел паровоз.

    Куда везут? Что с нами будет?

    Так прошло несколько томительных дней.

    Привезли нас в лагерь Гросс-Розен, одно из отделений Освенцима. Всё стало понятие раз мы не умерли в тюрьме, где нас так долго держали без суда и следствия, теперь будем умирать по-другому, быстрее и вернее, в лагере уничтожения.


    Как сейчас помню ворота — браму с устрашающими лозунгами на русском и немецком языках. Парни из украинской дивизии СС «Галиччина» заставили нас раздеться догола, несмотря на дождь и ветер. А ветер в горах Верхней Силезии всегда дует ледяной. Стоим синие от холода и дрожим, ляская зубами. Сперва увели инвалидов и детей. Их участь предрешена. Затем снова ожидание. Кончается день, проходит ночь, наступает новый день, а мы по-прежнему дрогнем голые на ветру. Наконец нас ведут на так называемый медосмотр. Выдача полосатых курток. И — марш на «работу».

    Через несколько дней снова транспорт — наша команда в лагере Астлау. Мы рабы. Работаем в лагере и на строительных площадках, на самых грязных работах: погрузке, разгрузке, уборке, рытье котлованов.

    Кругом колючая проволока. Не убежишь. Многие пытались, но были застрелены на месте.

    Впрочем, смерть не пугала. К смерти привыкли.

    Появилось и нечто новое. В лагере много людей. Где-то есть подпольная антифашистская организация. Она поддерживает ослабевших: лишняя пайка хлеба, порция баланды. Приходят таинственные гонцы, сообщают политические новости: немцы несут потери, отступают, прорвана блокада Ленинграда.

    Мы но знаем, что нам готовит судьба, но на душе становится светлее.

    Мне хочется прервать нить повествования — вспомнился один эпизод, относящийся к тому, о чем я уже рассказал, — к Белостокской тюрьме.

    В некотором роде это маленькая новелла о человеке, с которым мне довелось там повстречаться.
    Пусть рассказ называется Ленька-партизан.

    Ленька-партизан


    Он появился у нас в камере неожиданно. Белокурые вихры буйно разметались по лбу. Открытый взгляд, привлекательная улыбка, полное отсутствие хмурости, столь обычной для заключенного. Вошел в дверь и сразу же постучал по котелку с баландой.

    Мы сразу поняли, что означает этот великодушный жест, и обступили вошедшего.

    Без лишних предисловий он спросил:

    — Русские? С Черемхи?

    — Да. А ты кто такой? Парень не ответил и продолжал:

    — Слыхал, слыхал, что вы там натворили…

    И он, весело улыбнувшись, протянул ложку и котелок:

    — Кто хочет, наливай свою монашку!

    Он поделил суп-баланду между нами и, как старый знакомый, стал рассказывать о себе:

    — Портной я из Беловежа, поляк. Русской мове обучен… рад с хорошими людьми побалакать…

    — А за что в наш дворец угодил?.. — спросил кто-то из русских.

    — За то же, что и вы… — коротко ответил необыкновенный портной.

    Знакомство состоялось.

    Новичок рассказал нам, что его арестовали вместе с братом за то, что нашли при обыске ручной пулемет ППШ.

    — Здорово! — крякнул мой сосед по нарам.

    — А я им говорю: господа хорошие, сами понимаете, держал я это оружие для охоты на кабана — из берданки его, проклятого, не возьмешь…

    — Так они тебе и поверили…

    — Если бы поверили, не был бы я среди вас, — ухмыльнулся портной.

    Мы дружно рассмеялись.

    И сразу же осеклись. Ведь много месяцев хмурая складка не сходила со лба, разучились не только смеяться, а даже просто улыбаться. Что же это за чудо?

    Шли дни. Наш новый знакомый прочно завоевал симпатии заключенных.

    Работал Ленька в тюремных мастерских, портняжил, иногда исполнял мелкую работенку для начальства, за что получал дополнительный котелок баланды или пачку сигарет. Не было случая, чтобы он утаил что-нибудь от товарищей, съел сам, не поделившись с друзьями.

    Когда нас в 1943 году, после бомбежки Белостока советской авиацией, стали спешно увозить на запад, я потерял связь с Ленькой и не надеялся, что встречусь с ним. Вряд ли фашисты могли простить ему хранение оружия.

    Решительное наступление Советской Армии помешало нацистам задушить нас в душегубках и сжечь в печах Гросс-Розена. Выдержали мы и муки чудовищного тотенмарша зимой 1945 года.

    И всё это время не мог я забыть Леньку-партизана.

    Как-то осенью 1945 года, свободный от наряда (я уже был солдатом особой Сарненской дивизии), шел я в медсанбат. Вдруг меня кто-то окликнул. Обернулся. Передо мной стоял… Ленька.

    Мы оба были потрясены встречей.

    В тот же день вечером в гарнизонном клубе местечка Кенигсборн мы с Ленькой вспоминали о прожитых днях. Сказано было много, но мы никак не могли наговориться. Я узнал, что он работает в мастерских гарнизона, шьет форменную одежду советским солдатам и офицерам.

    Как и прежде, на губах Леньки играла неизменная добродушная улыбка. Казалось, ничто не изменилось, но, когда оркестр клуба заиграл «На сопках Маньчжурии», улыбка вдруг исчезла с лица моего друга и он навзрыд заплакал. Читатель поймет, что я испытал в эту минуту. Редко плачут мужчины, а если уж плачут — значит, есть тому причина…

    А ведь плакал тот, кто в труднейших условиях гитлеровского застенка учил нас всегда сохранять бодрость и спокойствие.

    Конечно, это были слезы радости.

    * * *


    О распаде гитлеровского райха, о поражениях на фронте мы теперь узнавали от самих капо, которые заметно убавили свою свирепость; правда, эсэсовцы продолжали зверствовать по-прежнему. Когда нас перебросили в Нордхаузен, мы еле держались на ногах. По пути мы видели множество страшных концлагерей — казалось, вся Германия сплошь покрыта лагерями смерти. В Нордхаузене мы впервые услышали о героической смерти генерала Карбышева, о «Доре», о лестнице смерти в Маутхаузоне, о подземных лагерях…

    В Нордхаузене я заболел после очередной «бани» дизентерией. Подумал, теперь уже конец, не дожил до победы. Однако неумер. Провалялся четыре дня на койке в ревире…
    Итак, о ревире, о Нордхаузене и об одном человеке, которого я встретил в этом лагере. Назовем этот рассказ так: ксендз.

    Ксендз


    Положили меня в ревире рядом с польским ксендзом. Лежал я на койке смертников у самого входа, так как от дизентерии в лагере еще никто не выздоравливал.

    Шел март 1945 года.

    Нацисты посадили за колючую проволоку тех ксендзов, которые призывали их с амвонов к гуманности. Были среди этих священнослужителей и такие, которые помогали: партизанам.

    Я с детства воспитывался как атеист, о ксендзах знал немного, но тот, что лежал рядом со мною, был удивительный ксендз.

    Во-первых, он был очень образован. Знал высшую математику, латынь, европейские языки, прекрасно говорил по-русски, потому что в юности учился в Москве. Он окончил духовную католическую академию в Риме и был не просто ксендз, а имел высокий сан — как будто бы епископа в Варшаве.

    Он читал в подлиннике В. И. Ленина, изучал новейшую философию.

    Мы оба были тяжело больны, ослабели от голода и, беседуя друг с другом, старались отвлечься от своих недугов. Беседа затрагивала многие темы. Я говорил ему, что совершенно не понимаю, как он может совмещать веру в бога с признанием достижений современной науки.

    Он отвечал мне, что религия есть часть культуры народа, что нельзя резко порывать с религией, как было сделано в нашей стране после 1917 года. От этого могут пошатнуться моральные устои.

    Иногда наш спор принимал ожесточенный характер. Мы говорили о влиянии религии на воспитание детей. Я утверждал, что мистика калечит детские души, рождает у детей только страх.

    Ксендз вдруг замолкал и, желая перевести разговор на другую тему, предлагал мне решить какую-либо математическую задачу или рассказать еще раз о советской школе.

    Мой знакомый держался мужественно и достойно. Почему-то мне кажется, что такие люди, как он, помогали партизанам и искренне ненавидели нацистов.

    Я не знаю, жив ли он сейчас, и, к сожалению, не могу вспомнить его имени. Но если мне доведется побывать в Варшаве, я бы хотел повидать моего старого друга и крепко пожать его честную руку.

    * * *



    Союзная авиация стала бомбить район Нордхаузена.

    Фашисты переполошились. На открытых платформах нас начали увозить на север. Привезли в Берген-Бельзен. Кругом трупы. Лежат на парах, лежат на полу, на плацу, в сараях и рвах.

    Мы тоже не лучше трупов выглядим. На ветру качаемся от слабости.

    А развязка всё ближе и ближе.
    Запомнился мне один случай того времени. Свой третий рассказ я назову «Партия жива».

    Партия жива


    В те годы мы часто спрашивали себя: есть ли коммунистическое подполье в Германии, есть ли партия? Может быть, все коммунисты погибли в концлагерях?

    Однажды в зимнюю мотель мы шли, подгоняемые ветром и палками, по дорогам Германии на запад. Колонна заключенных из лагерей Астлау и Бунцлау растянулась длинной серо-бурой змеей по шоссе. По бокам, как полагается, усиленная охрана. Бесконечные понукания эсэсовцев: «Schnell! Los!».

    Окрики охранников на нас уже не производили никакого впечатления, так мы были изнурены и слабы. Нас донимали мороз и вши. Каждый думал: но будет ли для него последним этот — который по счету?! — тотенмарш.

    Однако мы понимали, что нам нельзя выбиваться из установившегося, не очень-то быстрого ритма, каждого отставшего немедленно пристрелят эсэсовцы.

    Вдруг нашу колонну остановили. Справа какой-то разбомбленный городок, вдоль дороги (это, кажется, была дорога к городу Риза) высокий деревянный забор, за которым виднелась разбитая заводская труба, остатки цехов, а на самом заборе, во всю его высоту, были написаны огромными буквами слова лозунга: «Es lebe der Kommunismus!» («Да здравствует коммунизм!»). Аккуратно нарисованные буквы были тщательно замазаны серой краской, но сквозь нее они всё же явственно проступали.

    Потрясенные, мы смотрели на забор и думали: есть в Германии партия, есть смелые борцы, которые, рискуя жизнью, написали этот лозунг! Коммунизм живет и тут!

    Слова лозунга были понятны и русским, и французам, и немцам. Особенно тем немцам, которые вели нас по этой ледяной дороге. На мгновение мы забыли и про холод, и про голод, и стали думать о тех бесстрашных людях, которые писали эти слова в ночной темноте, поминутно оглядываясь на дорогу. И вот наступило утро. Какие-то начальники в бешенстве требовали немедленно замазать крамольный лозунг, а под рукой не было краски. И как ночь не может погасить дня, остановить движение времени, так и серая эта, цвета гитлеровских мундиров, краска не могла зачеркнуть написанное.

    Пришел конец фашизму! — поняли мы, взглянув на наших палачей. Они стояли мрачные и угрюмые, отвернувшись от забора.

    Прошло несколько минут, пока гитлеровцы догадались прервать отдых и погнали нас вперед. В этот день впервые в нашей колонне не было отставших.

    Сегодня, когда я пишу эти строки, я задаю себе вопрос: кто же из охранников решился остановить колонну именно перед забором, ведь дорога-то была свободна? Трудно ответить на этот вопрос — хочется верить, что, может быть, это был антифашист.

    Кстати, об агитации: зрелище разбомбленного завода было тоже неплохой агитацией против фашизма.

    Франчишек


    Вспоминается еще один эпизод, относящийся к последним дням войны.
    На сей раз я хочу рассказать о Франчишеке.

    Встретился я с ним тогда же, когда познакомился с ксендзом.

    После того как союзная авиация разбомбила город Нордхаузен, где фашисты, используя труд военнопленных, производили снаряды «Фау-1» и «Фау-2», решено было эвакуировать лагери Нордхаузен и «Дору».

    Я всё еще был слаб и лежал на койке ревира. Всех нас волновал вопрос: как поступят эсэсовцы с больными? А больных были сотни.

    На следующий день эсэсовцы выгнали нас из ревира, отправили под конвоем на станцию, погрузили на открытые платформы и повезли на север.

    Два дня мы тряслись на ветру, голодные, больные.

    Куда везут? Никто не знал.

    Умирали товарищи, и ничем нельзя было им помочь.

    Я старался держаться как только мог. Минутами терял сознание от слабости.

    Вдруг слышу, кто-то разговаривает со мной, спрашивает:

    — Русский? Отвечаю:

    — Да, русский…

    — Откуда?

    — Из Ленинграда.

    — О, Ленинград, цэ бардзо добра…

    — А ты?

    — Я чех. Мое имя Франчишек…

    Он достал из-за пазухи буханку хлеба и, разломив, половину дал мне.

    Оказалось, что буханку он успел подобрать на руинах разбомбленного склада во время посадки.

    Я отломил от своего куска горбушку и дал соседу справа.

    О чем мы говорили тогда?

    О победе, о счастье, о том, что наступит день и я приеду к моему другу в Чехословакию, а он приедет ко мне в Ленинград. Мы вспомним о черных днях лагерной жизни, и он скажет, провозглашая тост:

    — С русскими братьями на вечные времена!

    — Все вместе — как братья, в труде и в бою! — отвечу ему я.

    * * *


    14 апреля нас освободили союзные войска, 4 мая мы были репатриированы в район расположения советских войск.

    Автор: Б.Е. Косов
    Источник: pro-podvigi.ru



    Дочитали статью до конца? Пожалуйста, примите участие в обсуждении, выскажите свою точку зрения, либо просто проставьте оценку статье.

    Вы также можете:

    • Перейти на главную и ознакомиться с самыми интересными постами дня
    • Добавить статью в заметки на: Добавить эту статью в TwitterДобавить эту статью ВконтактеДобавить эту статью в FacebookПоделиться В Моем Мире
    • Добавить на Яндекс

    • 0
    • 02 марта 2011, 10:29
    • varnava

    Специальные предложения


    Резиновая плитка для пола «Модуль»

    Вулканизированная резина для пола в тренажерном зале обладает исключительной прочностью и укладывается как полы для занятий штангой и спортивные мобильные тяжелоатлетические площадки на улице. Покрытие не крошится и не впитывает влагу, это литая вулканизированная резина, не крошка! Покрытие послужит незаменимым полом в ангары для хранения мотоциклов, снегоходов, лодок, гидроциклов, катеров и яхт…

    Резиновое покрытие Трансформер «ЗЕРНО»

    Уникальное напольное покрытие из резины для быстрой и самостоятельной сборки пола в гараже. Полы в личном гараже Вы можете собрать своими руками, без привлечения строителей. Удобный предустановленный замок, позволит произвести монтаж резиновых плит без применения клея. Покрытие устойчиво к шипам, износу и проливу технических масел и бензина…

    Модульная плитка ПВХ для пола

    Модульная плитка ПВХ для пола в гараж, автосервис, цех, торгово-развлекательный центр, офис, фитнес и тренажерный зал, зрительный зал кинотеатра, склад. Модульные плитки ПВХ настолько просты в монтаже, что не требуют специальных навыков для своей установки. Неподготовленный человек может собрать более 100 кв.м. напольного покрытия за один рабочий день. Для сборки не требуется клей, цемент и другие крепежные материалы...


    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    Смотреть все предложения...

    Новостная сеть блогов MyWebS - это всё самое актуальное: основные мировые новости, лучшие фотографии из последних новостей. А также просто полезная и занимательная информация: о событиях в России, о достижениях в мире технологий, о загадочном и непостижимом, об исторических фактах и просто о знаменательных событиях.

    © Copyright 2010–2018