Элькин Даниил Арнольдович (Часть 1)
Люди и судьбы

    — Родился 24 апреля1921 года в городе Клинцы Брянской области. Через год после моего рождения умер отец, и мать растила меня сама, с помошью деда, часового мастера. Закончил 8 классов школы и двухгодичный техникум текстильной промышленности. Работал с шестнадцати лет. Был, как тогда говорили, активным комсомольцем, комсоргом потока в техникуме. В городе стояла артиллерийская воинская часть, и к нам в техникум нередко приходили командиры и красноармейцы, рассказывали об армейской службе, и мы, молодые парни, завидовали им. Стремление служить в Красной Армии тогда было общим. Я серьезно готовился к будущей службе, прыгал с парашютной вышки, имел значки ГТО 1-й ступени, «Ворошиловского стрелка» и даже ГСО («Готов к санитарной оброне»). Призвали меня в октябре 1940 года. Призыв проходил в торжественной обстановке, на вокзале нас провожали с оркестром, искренне говорили напутственные речи и сорок призывников из Клинцов сели в поезд и отбыли в Брянск.

    Сначала меня определили в пехоту, но с несколькими товарищами по призыву я оказался в бронетанковых войсках, в 30-й (химической) танковой бригаде, дислоцированной в городе Ярославле.

    — Какие танки были на вооружении бригады?

    — В 30-й бригаде был батальон тяжёлых танков КВ, батальон новых средних танков Т-34 и два батальона, оснащенных устаревшими средними БТ-7 и легкими Т-26.

    — Какой Вам запомнилась довоенная служба?

    — Первый месяц мы находились в карантине, где нас «приводили в чувство». Старшина, «как заведено», попался придирчивый, учил он нас воинским порядкам по своей методике, повторяя неоднократно свою любимую фразу: «Я научу вас, салаг, как надо Родину любить»… Выдали нам ботинки с обмотками, которые мы называли «трёхметровыми голенищами», которые утром успеть быстро и правильно намотать и встать в строй было для нас тяжелой задачей. Учились маршировать на плацу с обязательной песней «Броня крепка и танки наши быстры». В карантине нас распределили по отделениям, и, вспоминаю, как моим первым командиром был младший сержант Свищев, человек с четырехклассным образованием, который, при всяком удобном случае или просто так, приговаривал: «Я вам устрою науку!».

    Кормили прилично, хотя поначалу многие брали кусок хлеба в столовой и прятали в карман, «про запас». Перед присягой нам выдали винтовки-трехлинейки со штыком и после этого распределили по танковым батальонам.

    Я попал в роту танков Т-26, в которой было 10 боевых машин. Батальоном командовал старший лейтенант Иванов, ротой — старый служака Карачков, которого за его длинный нос танкисты называли между собой «длинноносый».

    Жили мы в казармах, в хорошо обустроенном военном городке. Койки в один ряд, тщательно заправленные под строгим наблюдением старшины. Если ему что-нибудь не нравилось — заставлял всё переделывать.За пререкание — наряд вне очереди…

    Никакой «дедовщины» тогда в армии не было. Единственными привилегиями старослужащих были — ходить в столовую вне строя, немного поспать после подъёма и каждый выходной ходить в увольнение в город. Получали солдатское «жалованье» — восемь рублей с копейками, которого хватало на папиросы-«гвоздики», а кто не курил — на какие-либо сладости. Разрешалось получать посылки из дома, которые не проверялись, но требовали, чтобы они хранились в каптерке.

    На День Конституции — 5-го декабря 1941 года, я получил первое увольнение в город, сфотографировался в красноармейской форме и отослал карточку матери. Вот, посмотрите.

    — Как Вы оцениваете боевую подготовку танкистов? Чему успели научить до начала войны?

    — Все обучение проходило в учебном классе и в парке, где танки стояли на эстакадах. Один раз, зимой (а морозы тогда были суровые), проводились полевые учения, в условиях, как тогда говорили, максимально приближённых к боевой обстановке.

    Не помню, насколько мы с первого раза приспособились к этим условиям, но зато хорошо помню, как многие из нас тогда поморозились. Мои ноги иногда, даже в жару, «напоминают» мне об этом… Весной 1941 года бригаду вывели в знаменитые Гороховецкие лагеря, где мы продолжили обучение в полевых условиях.

    Ходили с флажками «пешим по танковому» — отрабатывали взаимодействие в танковой атаке, несколько раз провели стрельбы из винтовок. Кроме овладения танковой специальностью, обучались работать на радиостанции (хотя на наших Т-26 их не было), изучали «морзянку», которая нам не пригодилась (на фронте все команды передавались открытым текстом). Самыми трудными для нас были занятия в защитных противокислотных костюмах и в противогазах.

    Когда снимали с себя эти костюмы, из резиновых сапог выливали по полсапога пота. Танки Т-26 нашей роты на вооружении имели только пулемёты. Перед началом войны танки перевооружили — вместо башенного пулемёта установили на них курковые огнемёты с дальностью стрельбы до 30 метров. Огнесмесь подавалась по специальным шлангам из двух резервуаров, ёмкостю каждый на 20 выстрелов. Наличие таких танков в бригаде было строго засекречено.

    — О том, что скоро возможна война, в роте ходили разговоры?

    — У нас два взводных были участники Финской (1939-1940) войны и они, иногда, намеками, давали понять, что война неизбежна. Однако, наш ротный политрук Канивец, трижды в неделю проводивший политинформацию, ни разу не обмолвился о возможном подобном развитии событий.

    — Как Вы лично узнали о том, что началась война?

    — У нас в батальоне была своя художественная самодеятельность, свой небольшой оркестр, в котором я играл на гитаре. Мы готовились к бригадному смотру и утром 22-го июня у нас была репетиция. Кто-то вбежал в комнату, где мы репетировали и заорал: «Бросай инструменты! Война началась!» — «Ты что, с ума сошел?!» — «По радио передают!» и мы бросились к репродуктору слушать речь Молотова. Вечером нас вывели из палаток и разместили в укрытиях. А стоящие на открытой местности танки, вместо того, чтобы перегнать их в находящуюся в 200 метрах от нас рощу, начали маскировать деревьями, вырубленными в этой же роще! Хуже не придумаешь…

    Из батальона сразу были отчислены четыре танкиста, уроженцы Западной Украины и среди них мой товарищ по экипажу, «западник», еврей Станислав Рыбицкий. Из экипажа остались только я и механик-водитель. За месяц было полностью закончено перевооружение танков на огнеметные, мы усиленно занимались боевой подготовкой, а потом был дан приказ грузиться в эшелоны. Прибыли на станцию Валдай и только сошли машины с платформ, как началась бомбежка. Немецкие " Ю-52", «лаптежники», долго «утюжили» станцию, а мы спасались от осколков под днищами своих танков. Потом нас направили в лес, где неделю бездействовали, находясь в резерве, и в начале августа последовал приказ идти на передовую, к Старой Руссе.

    — Свой первый бой помните?

    — Первый бой для меня, как танкиста, оказался последним… К Старой Руссе скрытно пошли 15 танков. Двигаясь осторожно, с приглушёнными моторами, неожиданно увидели перед собой немецкие траншеи. Оторопевшие гитлеровцы растерялись. Командир дал команду рассредоточиться и с флангов бить огнём вдоль траншей. Воспользовавшись внезапностью, мы начали атаку. И начался сплошной ад! Выжигая все живое в траншеях, танк давал залп, за ним сразу выдвигался следующий и вновь на немцев летел огненый смерч. Я видел, как горят живьем люди в немецкой форме, но не помню, чтобы испытывал какие-то особые эмоции, все чувства были заблокированы ненавистью к врагу. А потом фашисты опомнились. Заработала их артиллерия, по нам стали бить из пулеметов. А броня на Т-26 — как жестянка от консервной банки, толщиной всего 10-15 миллиметров; такую броню запросто пробивала пуля из крупнокалиберного пулемета, что тогда говорить об артиллерийских снарядах?.. Скоротечный бой закончился для нас печально. Немцы подбили все наши танки и только несколько уцелевших танкистов, покинув горящие факелами Т-26, успели скрыться в ближайшем лесу. Моему экипажу «повезло». Когда, с перебитой гусеницей и заглохшим мотором, танк превратился в неподвижную мишень, мы, помогая друг другу, выбрались наружу через нижний люк, раздался сильный взрыв. Это так наш любимый Т-26 в последний раз отсалютовал нам, разлетевшись кусками металла на десятки метров! Я был контужен, механик-водитель Кравченко осколком ранен в руку, стрелок-огнемётчик убит.

    Мы долго не могли опомниться, осознать, что произошло, ведь впервые оказались в такой старшной передряге. Лесом пошли на восток, встречая таких же, как мы, красноармейцев, одним словом — совершили «драп-марш» в тыл. Нас задержал заградотряд.

    Выручило то, что мы были в танковых комбинезонах, показали красноармейские книжки и объяснили, что нашу роту уничтожили немцы. Нам поверили и отправили на «сортировку», в какую-то деревню в трёх километрах от переднего края. Здесь мы прокантовались несколько дней. Никто из начальства не знал, где находится наша бригада. А еще через пару дней, когда положение на передовой серьезно ухудшилось, нам, танкистам, вручили «в зубы» по трехлинейке и отправили на передовую продолжать воевать, но уже в пехоте. Так началась моя пехотная жизнь на Северо-Западном (как мы называли «болотном») фронте. До середины сорок четвертого года я был рядовым солдатом, первым номером ручного пулемёта Дегтярёва (РПД), а позже сержантом, командиром стрелкового отделения.

    — Когда фронт стабилизировался, бывших танкистов из пехоты возвращали обратно в свои части? Ведь, кажется, был строгий приказ использовать танкистов только по специальности.

    — Один раз такое было. Помню, в начале осени сорок первого года прошел слух, что нас из пехоты будут переводить в танковые подразделения. Мол, техника есть, а воевать на танках некому.

    И действительно, со всей дивизии собрали человек двадцать пять бывших танкистов, выдали сухой паек, посадили в грузовик и с двумя сопровождающими повезли в тыл, на станцию Бологое для получения танковой техники. Ехали долго, несколько раз буксовали, вытаскивая машину из грязи. Вдруг над нами низко пролетел немецкий самолет -«лаптежник». Один из сопровождающих дал из пулемёта длинную очередь по самолету, но, высекая искры, пули только отскакивали от бронированного брюха «юнкерса». Самолет развернулся, спикировал на нас и дал несколько пулеметных очередей. У нас сразу четверо раненых. Только успели их перевязать, как самолет сделал второй заход и сбросил бомбу на машину. Прямое попадание, водитель убит. Под проливным дождём мы пешком двинулись на станцию. Прошли километров 15 и заночевали в какой-то деревушке, а на рассвете услышали звуки далеких разрывов. Приходим на станцию, а она разрушена, все в дыму. Мы сразу к коменданту — «Где танки?» — " Ребята, вы что не видите, что нас разбомбили. Три эшелона вдребезги разнесло. Если танки найдете, то они ваши". Мы увидели на путях платформы со сгоревшими танками, только три Т-34 были целы. Сформировали на месте для них экипажи, а остальных, кто был незнаком с «тридцатьчетверками», отправили в какой-то резерв до получения особого распоряжения, кажется, в Максатиху. Мы прибыли туда, прошли проверку, вырыли для себя землянку и целых две недели там торчали, ожидая прибытия танков и направления в часть. Но нам не «повезло» — приказали опять вернуться в пехоту. И до самого конца войны я больше не слышал, чтобы из стрелковых частей отзывали бывших танкистов.

    — Молодежь, читающая интервью с ветеранами, даже смутно не может себе представить, в каких немыслимо трудных условиях, замерзая и голодая в болотах, считая каждый патрон, наши бойцы два с лишним года держали линию фронта на СЗФ. Давайте попробуем рассказать об этом на примере Вашего батальона. Каким был быт и условия войны в валдайских болотах и под Старой Руссой. Что пришлось испытать?

    — Представьте себе, что линия фронта стабилизировалась на малопригодных для более или менее нормальных условий для жизни человека — на островках среди болот, которые даже лютой зимой промерзают на небольшую глубину, а иногда только сверху. Немецкая оборона (плацдарм на восточном берегу р. Ловать, в районе города Старая Русса) проходила почти по суше и выше, господствуя над нами, а наша — внизу, на этих самых островках, в болоте. Находясь на расстоянии 150-200 метров, фашисты свободно просматривали наше расположение и могли прицельно обстреливать нас из миномётов и пулемётов. Условия были таковы, что первое время, пока не приспособились, было ни обсушиться, ни обогреться, ни помыться, ни побриться. Одолевала простуда, фурункулёз, вши. Не было налажено должное снабжение водой, особенно питьевой. Зимой использовали снег, летом выручали дожди. И всё же, несмотря на трудности и лишения, многие старались не унывать и не опускались до состояния скотства. Умывались любой водой, скребли кое-как свою щетину. Некоторые обзаводились даже усами и бородой. Чтобы не болеть цингой, медики ежедневно потчевали нас порцией хвойного отвара из сосновых иголок. Помогало. Заболеваний не было.

    В конце 1942 года несколько улучшилось положение с санитарией. Один раз в 2-3 недели роту ночами отводили на суточный отдых в тыл, где в «мыльном пузыре» (так мы называли банно-прачечный отряд), после специальной санобработки тела, белья и обмундирования, которую проводили весёлые девчата, нам устроивали «головомойку» с настоящим мылом, веником, чистой одеждой и в завершение процедуры — фронтовыми 100 граммами и крепким сном в палатке на чистой постели.

    «Как в настоящем раю», засыпая, шутили солдаты. А назавтра — опять в болото…

    Особой заботой было обеспечение нормальной эвакуации раненых в тыл, доставка на передовую продовольствия и боеприпасов. А для этого нужно было иметь хоть какие-нибудь дороги или что-нибудь подобное (до суши надо было под обстрелом преодолеть местами 5 и более километров по болотным топям). Долгое время всё таскали на себе, на своём горбу. Вспоминаю с дрожью, как с двумя снарядами в обнимку или с чем-нибудь другим на плечах преодолевали этот путь, хлюпая по колени и глубже по воде и болотной грязи. Немало людей потонуло в болотных трясинах при доставке боеприпасов на передовую. Раненых несли поочерёдно на носилках. Пробовали лошадьми на волокушах — не получилось. Лошади проваливались по брюхо в топь и часто погибали.

    Для себя мы плели из подручного материала лапти-мокроступы, которые не давали глубоко проваливаться в болото.

    Нашим спасением были гати из бревен и ветвей. Для их строительства была создана бригада под руководства нашего взводного лейтенанта Семёнова и мастеров-солдат Быстрова и Цыганкова. Строили долго, почти весь 1942 год. Работали ночами, соблюдая тишину. Брёвна носили на себе, натирая плечи до крови, до мозолей. Другая группа солдат занималась строительством укреплений, если таковые можно было так назвать. Вначале это были двойные заборчики из ветвей, в промежутки заливали грязь и зимой, замерзая, эти сооружения служили хоть каким-то укрытием. Потом наш «дед» Быстров, мастер на все руки, предложил делать плотики для пулемётов и сорокопятки, а также и подбрустверные блиндажи и козырьки из тонких брёвен. Всё это маскировалось летом мхом и лапником, а зимой — снегом. Работали ночью, так как днём немцы бдительно следили за нами, открывая огонь по подозрительным местам.

    По тем же «болотным» причинам трудно было наладить нормальное питание личного состава, особенно горячее. Из каждого взвода выделялось (поочёредно) несколько человек, которые должны были ночью, преодолев туда и обратно «дорогу жизни» (первое время по воде и грязи, а позже — по гати), доставить затемно термосы с горячей пищей и хвойным настоем. Кормили в лучшем случае один раз в сутки, ночами, в светлое время это было невозможно. Возглавлял это важное мероприятие помощник командира взвода, мой друг сержант Васильев, которого мы называли «начпродом». К сожалению не всегда было так гладко. Нередко бывали случаи, когда подносчики пищи попадали под обстрел и погибали. Приходилось весь день, до следующей ночи, быть голодными.

    Хуже было, когда случались перебои со снабжением, иногда продолжительные. Так, например, в 1942 году пришлось испытать настоящий голод.

    На день выдавали горсть соевой муки и по три сухаря, иногда пачку галет (подарок наших союзников, в счёт открытия второго фронта). Настоящий праздник наступал, когда убивало лошадь. В котёл годилось всё, от конских ног и копыт и до прочих частей туши. Периодически, в ясные дни, нам и немцам, с самолетов сбрасывали мешки с боеприпасами и провиантом. Когда такой мешок падал на «нейтралку» (между нашей и немецкой позицией), вспыхивали жаркие и кровавые схватки.

    В одной из таких стычек погиб наш главный «начпрод» сержант Васильев.

    Если нам в основном сбрасывали сухари, сахар и гороховый концентрат, то в немецких мешках и контейнерах часто попадались консервы, шоколад, хлеб в тройном целофане и даже вино. Что ещё можно сказать о наших болотных буднях? Многое забылось, а многое и вспоминать не хочется… Кое-что, конспективно.

    Основное оружие пехотинца — винтовка со штыком. Автоматы — один на отделение (и то не всегда). Каски, противогазы — обязательно у каждого. Был в роте станковый пулемёт «максим» и трофейный МГ- 34. У многих ножи из немецких штыков с наборными рукоятками из авиационного плексигласа, которые делали «штатные» умельцы, менявшие свой «товар» на водку, хлеб, махорку и прочие деликатесы. Была в батальоне приданная 45- миллиметровая пушка, которой мы очень дорожили. А дальнобойную артиллерию, калибра 122мм и 152 мм, стоявшую где-то в 8-10 км в тылу, мы слышали только тогда, когда немецкие артиллеристы и минометчики уж очень тревожили нас, лупили без продыху по нашим позициям, и начиналась контрбатарейная борьба. Это хорошо «успокаивало» немцев. Авиацию видели редко. Дожди, туманы, снегопад и облачность, не проходившие целыми днями, а иногда неделями, препятствовали действию авиации.

    Если крупнокалиберный снаряд или авиабомба попадали в болото, «нашпигованное» многоэтажными залежами неразорвавшихся боеприпасов — от детонации происходил грандиозный взрыв, уничтожавший всё вокруг. Вполне вероятно, что поэтому, чтобы избежать напрасных жертв, и мы, и немцы, старались ограничивать применение авиации. Независимо от этого, на нашем «спокойном» СЗФ настоящего спокойствия никогда не было. То их разведчики «утащат языка» у нас или мы у них, то саперы подорвут где-нибудь гать, а мы у них заграждение и так постоянно…

    Активно с обеих сторон работали снайперы и антиснайперы. Хорошо помню знаменитого на весь фронт таёжника-снайпера Тойгона Санжеева, имевшего на боевом счету более ста убитых фашистов, трагически погибшего от пули немецкого снайпера.

    Вскоре этот снайпер был ликвидирован не менее знаменитым нашим снайпером, бывшим охотником, бившим белку в глаз, Семёном Номоконовым

    Немцы постоянно пытались нас распропагандировать, склонить к измене. Через громкоговорители шла агитация: «Русские солдаты! Хватить проливать кровь за жидов и коммунистов! Переходите к нам! Обогреем, накормим, дадим закурить и отправим на отдых в наш тыл! Война для вас закончится!». И так почти каждое утро: «Иван? Хочешь хлеба?»… Сверху, с самолетов, с подобным текстом на нас сбрасывались листовки. Издевались они над нами беспощадно. Зная, как мы делим продукты — хлеб или сухари, сахар и прочее, кричали: «Рус, кому? Политруку!» (Делили продукты мы так: кто-то из нас раскладывал на плащ-накидке по порциям положенную норму, все отварачивались и он, пальцем показывал на порцию, спрашивал: «кому?», а я, также отвернувшись, называл фамилию). Всё было честно, по-братски! Иногда нервы не выдерживали и мы открывали огонь по «матюгальнику». На какое-то время они умокали, а потом всё повторялось…

    А перебежчиков к немцам или «самострелов» конкретно в нашей роте не было. (Таких, если попадались, мы не жаловали, а самострелов именовали «СС» или просто эсэсовцами).

    О положении на других фронтах нас информировали политрук роты, его заместитель, взводные агитаторы читали газеты. Была информация и через «солдатское радио» — то слышим, что генерала Курочкина сняли с должности командующего, то в соседнем батальоне кто-то к немцам перебежал и тому подобное. Почту — письма от родных мы получали «через пень колоду», а вот на чем писать ответ, было проблемой — трудно было с бумагой. Мать была в эвакуации на Урале, не буду же я писать ей ответ на обороте немецкой листовки. О вышестояшем начальстве рядовые бойцы знали очень мало, многие не имели понятия, кто командует нашим полком или дивизией, да и из штаба полка к нам в роту за все время сидения в болотах почти никто не приходил.

    Из младшего командного состава всегда видели своего взводного лейтенанта Семенова, доброго и отзывчивого человека средних лет (после войны я случайно встретил его в Москве), и ротного командира, старшего лейтенанта Краснова, вышедшего в офицеры из простых солдат, и нового политрука роты, из бывших сержантов. Несколько раз я просил вернуть меня в танкисты или отправить на другой участок фронта, где идут более интенсивные боевые действия, на что неизменно получал ответ — «Когда надо будет — отзовем тебя в танкисты, а сейчас иди, выполняй приказ!»… В начале сорок второго, за бои под Рамушевым, троих бойцов батальона, и меня в том числе, наградили медалями «За боевые заслуги» (представляли к орденам; потом в шутку друзья говорили: «рылом не вышли»!). После этого, до сорок четвертого года в нашей роте, да и во всем батальоне, никаких награждений рядовых красноармейцев и сержантов больше не было.

    Потери в личном составе подразделений восстанавливались пополнением из разных мест: присылали сорокалетних мужиков, казавшихся нам «старыми дедами», или молодёжь из глухих кишлаков Средней Азии, узбеков плохо понимавших по-русски, для которых «болотная война» была адом. Обучали их русскому устно или по специальным разговорникам на их родном языке. Были среди них и такие, которые прилично изъяснялись по-русски. Вспоминаю бойца из моёго отделения узбека Сарымсакова, прибывшего к нам после ранения. Он спрашивал: «Товарищ командир, у меня в плече пуля, а когда я отсюда уйду?»… В ответ мы только покачивали головами…

    Иногда нас пополняли бывшими уголовниками, отправленными на фронт прямо из лагерей. Это была публика «особенная», не привыкшая делить кусок хлеба на двоих с боевым товарищем. Бывшие бандиты пытались «качать» свои блатные права, поставить себя в особое положение, но на передовой «шестерок» нет, мы их быстро приводили в чувство и по-солдатски «перевоспитывали».

    Следует заметить самое важное — никто из нас не был морально сломлен, мы сохраняли боевой дух даже в самые трудные дни. Не было у нас в роте нытиков, никто не вел пораженческих разговоров и если, иногда, мы и сетовали на свою долю, то это никак не влияло на наш патриотический настрой и желание стоять до последнего патрона на этих гиблых рубежах. «Тыловых крыс» презирали, но сами в эти «крысы» не лезли, продолжая честно делать свою солдатскую работу. Все, что довелось пережить бойцам моего батальона, в сводках Информбюро называлось — «боями местного значения», но какой тяжелой, кровавой ценой мы платили в этих боях, не знал никто…

    ПРОДОЛЖЕНИЕ...
    Источник: iremember.ru


    Дочитали статью до конца? Пожалуйста, примите участие в обсуждении, выскажите свою точку зрения, либо просто проставьте оценку статье.

    Вы также можете:

    • Перейти на главную и ознакомиться с самыми интересными постами дня
    • Добавить статью в заметки на: Добавить эту статью в TwitterДобавить эту статью ВконтактеДобавить эту статью в FacebookПоделиться В Моем Мире
    • Добавить на Яндекс

    • 0
    • 27 декабря 2010, 10:57
    • varnava

    Специальные предложения


    Резиновая плитка для пола «Модуль»

    Вулканизированная резина для пола в тренажерном зале обладает исключительной прочностью и укладывается как полы для занятий штангой и спортивные мобильные тяжелоатлетические площадки на улице. Покрытие не крошится и не впитывает влагу, это литая вулканизированная резина, не крошка! Покрытие послужит незаменимым полом в ангары для хранения мотоциклов, снегоходов, лодок, гидроциклов, катеров и яхт…

    Резиновое покрытие Трансформер «ЗЕРНО»

    Уникальное напольное покрытие из резины для быстрой и самостоятельной сборки пола в гараже. Полы в личном гараже Вы можете собрать своими руками, без привлечения строителей. Удобный предустановленный замок, позволит произвести монтаж резиновых плит без применения клея. Покрытие устойчиво к шипам, износу и проливу технических масел и бензина…

    Модульная плитка ПВХ для пола

    Модульная плитка ПВХ для пола в гараж, автосервис, цех, торгово-развлекательный центр, офис, фитнес и тренажерный зал, зрительный зал кинотеатра, склад. Модульные плитки ПВХ настолько просты в монтаже, что не требуют специальных навыков для своей установки. Неподготовленный человек может собрать более 100 кв.м. напольного покрытия за один рабочий день. Для сборки не требуется клей, цемент и другие крепежные материалы...


    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    Смотреть все предложения...

    Новостная сеть блогов MyWebS - это всё самое актуальное: основные мировые новости, лучшие фотографии из последних новостей. А также просто полезная и занимательная информация: о событиях в России, о достижениях в мире технологий, о загадочном и непостижимом, об исторических фактах и просто о знаменательных событиях.

    © Copyright 2010–2017