Солдаты Победы: выжил вопреки всем мыслимым законам
Люди и судьбы

    … Три раза горел в танке стрелок-радист Петр Григорьевич Антипов. Хоть и могуч тяжелый КВ, крепка его броня, да все же нет на свете такой стали, чтобы от любой беды защитила.

    Что это такое — в полной мере ощутил под Сталинградом, когда посла яростного многочасового боя за высоту 465.6 к вечеру из всей бригады остались лишь три относительно целые машины. Там горел впервые, там погиб его первый танк «Гроза». Следующий — «Уралец» — оказался удачливее, дожил до капитального ремонта. Ну, а потом пошли КВ без названий — номерные, и было их по числу крупных боев: прорыв, он прорыв и есть, что ни припас враг для атакующих, пробовать тебе.

    Гостинцев этих он отведал сполна и сполна испытал острую боль утрат. Пять человек в экипаже, пять кровных братьев, словно пять пальцев на руке. Какой ни потеряй — все больно, особенно если рядом друг и глядишь ты в его голубые, как у тебя глазе, и плачешь оттого, что ничем не согнать с них, всегда ясных, сияющих, мутный смертельный туман. Сколько экипажей сменилось, а с Мишей Тархановым судьба не разлучала до самого Пскова. А там два прямых попадания, пробило правый борт, и на руках погиб дорогой товарищ. Должен был и Петр сгореть вместе с ним — крепко ушибло позвоночник, но уже на каком-то запредельном усилии сумел добраться до люка. Следующая болванка, взорвавшая баки с горючим, волной швырнула его в столб пламени, а дальше все как в страшном сне: бежал, катался в снегу, потом подоспели ребята, сорвали горевшую одежду, спасли.

    Было это, когда всесокрушающей лавиной устремились они с Пулковских высот на Красное Село, Тайцы, Гатчину, и сердце ликовало, пело, потому что исполнялось заветное — проклятый враг был смят, и хоть огрызался больно, драпал без оглядки.

    Дорого заплатил Петр за эту радость, но знал, что еще дороже расплатятся за его беду незваные гости, к дому которых вели теперь фронтовые дороги.

    Лично ему довелось дойти только до порога: 15 января 1945 года во время атаки на наревском плацдарме в Польше война решительно и жестоко перечеркнула его жизнь.

    — В бою все страшное случается внезапно. Вышли в поле, оглядел его внимательно, вроде никаких сюрпризов не предвидится — белое, пустое до горизонта. Впереди, правда, траншея какая-то, саданул в нее из пулемета на всякий случай, но тоже вроде никого. И вдруг два резких удара по броне. Сначала-то подумал, ерунда, из ПТР, а оглянулся — в моторном отделении дымище, люк открыт, и ребята пулей вылетают. Ну и я за ними, думать тут некогда, выскочил, гляжу, командиру и младшему механику повезло — ушли под прикрытием дыма. Остальным удачи уже не хватило — командира орудия убило, техника-лейтенанта у левого борта тоже уложило насмерть. Ну, а я заметил в стороне какую-то дыру в земле, вроде индивидуального окопчика, и туда. Прыгнул, значит, а там какое-то фрицевское лицо перепуганное, и язык от него огненный тянется — бил он в меня с автомата в упор и левую руку срезал, считай, начисто, на лоскутках повисла. Окопчик-то оказался замаскированным ходом в блиндаж, заполненный немцами. А я, раненный, что могу поделать. На меня и боеприпас тратить не стали, прикладами добили. Офицер ихний для верности в лицо из пистолета стрельнул. Тут все и кончилось.

    Когда в себя пришел — не знаю. Очнулся, слышу, артподготовка началась, наши лупят, вроде ко мне прямиком снаряды летят, а мне не страшно, свои ведь, неужто еще раз убьют. Немного испугался, когда «ура» раздалось, пехота пошла. Траншея-то чужая, чуть пискни, на ходу гранату кинут, после разбираться будут, кто там оказался. И все же ору что есть силы: «Славяне, славяне». Это мне казалось, что ору, шептал, наверное, сил совсем не осталось. И все же чудом услышал какой-то солдатик, наклонился, боязливо так спрашивает: «Кто тут?» «Танкист,— отвечаю,— раненый». «Вылазь». «Не могу». «А кто с тобой еще есть?» «Никого».

    Новобранец, видать, оказался, затвор на всякий случай взвел. Глянул на меня, снова убежал к танкистам. Полушубок принес, сухарь. Майор какой-то подошел: «Кто такой?» Глазами показал на свой разбитый 303-й КВ, с него, мол.

    Ну, а дальше и совсем неинтересно, в медсанбате с меня попытались портянки снять, а они к ногам примерзли Отрезали мне левую руку под корень, у правой кисть, обе ноги ликвидировали. И остался я в двадцать четыре года таким вот обрубком. Да, когда в блиндаже спросил у солдата число — не поверил. Оказалось, что без сознания я ровно пять суток провалялся — с 15 по 20 января.

    Так как же выдюжил стрелок-радист? Какой ангел-хранитель распростер над ним свои крылья? Пять суток на морозе, истекая кровью, без еды, питья, с разбитой головой. Рассказываю эту историю знакомым специалистам — медикам, биологам — не верят, говорят, что подобная физическая живучесть человека противоречит всем мыслимым законам.

    Не поверил бы и сам, да вот, спустя сорок лет после той трагической недели, вместе с Антиповым идем по тихой лесной дорожке, и я невольно стараюсь сбавить шаг, хоть и знаю, что накануне Петр Григорьевич вот так же пешком намотал по здешнему бездорожью не один километр. Такая уж у него хлопотная «марафонская», как подшучивает, должность — лесничий Волховстроевского лесничества.

    Под его опекой 26 тысяч гектаров, и за каждым глаз да глаз нужен. С трех сторон подступает к владениям Волхов, около двадцати деревень на вверенной территории да и многомиллионный Ленинград рядом. А лесников недобор, вместо положенных четырнадцати хорошо пять человек на работу выходят, а работы этой и ротой не переделать.

    Был молод — покачнулся раз. Покачнулся там, где другие ломались напрочь. Да и как не сломаться, если немилосердная война из всех ужасов, что есть в ее арсенале, уготовила тебе в расцвете лет едва ли не самое страшное.

    — Спасла меня мама. Анна Кирилловна, женщина великого героизма и редкого мужества,— говорит Петр Григорьевич.— Еще в 1924 году осталась она вдовой, совсем молоденькая с четырьмя мальчишками на руках. Отец тогда служил на границе с буржуазной Латвией, погиб в схватке. Переехали мы в Старую Ладогу, это тринадцать километров отсюда ниже по Волхову. Ох, и хлебнули нужды. Родственников никого, все доходы на пятерых — пенсия в
    двадцать два рубля. По-хорошему-то маме и работать нельзя было, сердечница, инвалид второй группы. Добрые люди советовали ей нас в детский дом определить, чтобы самой выжить и сыновей спасти. А она ни в какую, сама в
    тот детский дом устроилась уборщицей. И еще ночами шила. Мы на иголке выросли, под стрекот швейной машинки и спать ложились, и просыпались. Помогали, конечно, чем могли, запасы в лесу, в реке на зиму делали, но все едино — бедствовали жутко. Однако мама всех не только одела, обула — в люди вывела. По тогдашнему уровню образования техникум, пожалуй, значительней нынешнего вуза был, так мы в тихвинский лесной поступили и учились хорошо, в охотку. Начали было вставать на ноги, и тут еще испытание маме — война. Проводила четверых, получила от нее, если так можно выразиться, полтора человека. Младший брат, Василий, самый удачливый оказался: Румынию, Болгарию, Югославию прошел — не царапнуло. Сейчас он профессор кафедры лесных культур Белорусского технологического институте имени С. М. Кирова. Ну, а старший, Федор, в Колпине похоронен, второй — Владимир — под Тулой, в Арсеньевском районе Одно утешение маме — отважно воевали, за города-герои полегли. К исходу войны получила и обо мне весточку — лежу в саратовском госпитале. Приезжает, глядит, я весь простыней укрыт, а, наверное, и наволочки хорошей бы на меня хватило. Но улыбается, гладит, спрашивает: «Глаза-то, сынок, хоть целы, чего затуманились?..» Как она держалась, где силы взяла? Потом уж узнал, что она до кабинета главного врача майора Галактионова горе свое несла, не расплескав, без нее вокруг чужого хватало, и лишь там душу отвела,
    выплакалась. А я так и слезинки у нее не увидал, разве когда ей про подвиг Маресьева книгу читал. С Маресьевым мы на московском протезном заводе встретились, в приемной. Он мне посочувствовал: «Без обеих рук — плохо». «У меня,— отвечаю,— и ног нет, точно как у вас». Второй раз его уже на обложке книги в киоске на вокзале увидел. Купил и дома с мамой вслух читал. Вот тогда она и расплакалась.

    По госпиталям я больше двух лет путешествовал, операции переживал. В конце концов отпустили домой. Привезла меня мама из Москвы, тут брат вернулся — духом пасть не давали. Учился ходить на протезах, писать — на правой руке мне хирурги вроде два пальца смастерили, ими карандаш зажал. Еще в госпитале окончил курсы пчеловодов и бухгалтеров, но все хотелось к себе, в лес. Решил вернуться в техникум. Днем лекции слушаю, ночью их с чужих конспектов переписываю. Окончил с отличием. А с хозяйством, заметьте, все по-прежнему мама управлялась, наши занятия поддерживала. И тянула, пока мы с братом не оперились, на ноги крепко не встали. Жена моя, Анна Тимофеевна, справедливо говорит, что два раза я на свет родился, и оба раза благодаря ей — маме.

    И был бы у этого рассказа совсем счастливый финал, если бы не жгло мне память одно письмо, что показал мне Петр Григорьевич. Много их получает он — от однополчан, следопытов-школьников, военнослужащих. И от матерей. Тех, кто до сих пор не потерял надежды отыскать своих войной унесенных в безвестие сыновей. Их боль, их скорбь, их вера в этих строчках из письма однофамилицы, Александры Максимовны Антиповой со Смоленщины:

    «Пропиши ты мне, дорогой Петенька, всю правду, чтобы мне и не думалось, успокой материнское сердце. А если ты мой сын, то счастливее меня не будет матери».

    Сколько же горя принесла война земле русской…

    По материалам: Журнал «Огонек», №19, 1985



    Дочитали статью до конца? Пожалуйста, примите участие в обсуждении, выскажите свою точку зрения, либо просто проставьте оценку статье.

    Вы также можете:

    • Перейти на главную и ознакомиться с самыми интересными постами дня
    • Добавить статью в заметки на: Добавить эту статью в TwitterДобавить эту статью ВконтактеДобавить эту статью в FacebookПоделиться В Моем Мире

    • 0
    • 17 июня 2015, 08:59
    • kuzmin

    Комментарии (0)

    RSSсвернуть / развернуть

    Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.

    Специальные предложения


    Резиновая плитка для пола «Модуль»

    Вулканизированная резина для пола в тренажерном зале обладает исключительной прочностью и укладывается как полы для занятий штангой и спортивные мобильные тяжелоатлетические площадки на улице. Покрытие не крошится и не впитывает влагу, это литая вулканизированная резина, не крошка! Покрытие послужит незаменимым полом в ангары для хранения мотоциклов, снегоходов, лодок, гидроциклов, катеров и яхт…

    Резиновое покрытие Трансформер «ЗЕРНО»

    Уникальное напольное покрытие из резины для быстрой и самостоятельной сборки пола в гараже. Полы в личном гараже Вы можете собрать своими руками, без привлечения строителей. Удобный предустановленный замок, позволит произвести монтаж резиновых плит без применения клея. Покрытие устойчиво к шипам, износу и проливу технических масел и бензина…

    Модульная плитка ПВХ для пола

    Модульная плитка ПВХ для пола в гараж, автосервис, цех, торгово-развлекательный центр, офис, фитнес и тренажерный зал, зрительный зал кинотеатра, склад. Модульные плитки ПВХ настолько просты в монтаже, что не требуют специальных навыков для своей установки. Неподготовленный человек может собрать более 100 кв.м. напольного покрытия за один рабочий день. Для сборки не требуется клей, цемент и другие крепежные материалы...


    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    Смотреть все предложения...

    Новостная сеть блогов MyWebS - это всё самое актуальное: основные мировые новости, лучшие фотографии из последних новостей. А также просто полезная и занимательная информация: о событиях в России, о достижениях в мире технологий, о загадочном и непостижимом, об исторических фактах и просто о знаменательных событиях.

    © Copyright 2010–2021