Воспоминания блокадников. Анатолий Семенович Алексеев
Люди и судьбы

    К началу войны наша ссмья состояла из отца, матери и меня. Мы жили в Ленинграде на улице Петра Алексеева (сейчас Малый Спасский переулок) вблизи Сенной площади. Отец Алексеев Семен Алексеевич работал на заводе имени К.Маркса, мать Анна Ивановна только что окончила медицинский техникум и осенью собиралась устраиваться на работу. Мне было двенадцать лет, и я закончил пятый класс.

    Впервые за много лет на каникулы я не поехал к дедушке с бабушкой в деревню Алексеевка в шестидесяти километрах от г. Великие Луки. Мне очень нравилось с приятелями из деревни, где я родился в октябре 1928 г., гулять целыми днями на свободе — на речке купаться и рыбачить, ходить в лес или в соседние деревни, где жили родственники и много знакомых ребят. В это лето поездка не состоялась, так как зимой дедушка и бабушка переехали в Ленинград на улицу Желябова, где поселились у старшей сестры отца.

    Мы жили в большой коммунальной квартире с восемью комнатами и двадцатью семью жильцами. Наша квартира располагалась на втором этаже, где раньше (до революции и при НЭПе) был известный ресторан «Малина» на Малом Спасском. Я был единственным ребенком в семье, и был счастлив, что в квартире живет много детей. Из них два брата, Саша и Виктор Исаковы, стали моими друзьями. Саша был на год старше меня, а Виктор на год младше. Мы образовали почти бесконфликтную троицу. Во дворе также было много друзей.

    Так получилось, что в это предвоенное лето почти все мои друзья остались в городе. Уехал только Саша Исаков — мой самый близкий друг. Он поехал на лето, как обычно, к бабушке в г. Порхов и там в августе месяце 1941 года попал в оккупацию и потом был угнан в Германию. Выходит у меня тоже была вероятность этого, если бы я поехал к родственникам в деревню.

    Хорошо запомнился день 22-го июня. Наша семья уехала на дачу в Мельничные Ручьи к сестре отца Анастасии еще в субботу 21 го июня. У тети муж — дядя Миша, был каким-то крупным чиновником в горисполкоме. Он имел персональную машину и дачный домик от горисполкома. У тети Анастасии не было детей и она часто заманивала меня к себе в гости.

    Утром в воскресенье 22-го я проснулся с ощущением какой-то напряженности в доме. Оказалось, что к дяде Мише уже приехал на машине его водитель и ожидал, когда соберутся дядя Миша и мой отец ехать в город. Водитель привез известие, что началась война. Напала Германия без объявления войны. Ожидалось выступление по радио руководства страны. Мужчины уехали в Ленинград, а женщины и дети пошли на главную площадь городка. Там имелся громкоговоритель. Выступал В.М. Молотов и говорил о том, что война уже идет, почему ее начали немцы, и что мы победим, потому что «наше дело правое».

    На лицах взрослых было выражение тревоги и суровости, которое у многих осталось на всю войну и после нее. Дети, и я тоже, еще мало понимали, что ожидает нашу страну, родителей, да и нас самих. Был всплеск патриотизма и желание как-то участвовать в войне, проявить геройство и добиться быстрой победы. В скорой победе никто не сомневался. Все зйали, что: «броня крепка и танки наши быстры». Я тоже был убежден, что наша армия самая сильная и готовая к любой войне. Правда, отец меньше чем два года назад, придя с финской войны, в кругу своих друзей вечером за ужином говорил довольно странные вещи. Будто бы с финнами было очень непросто и наше вооружение (новые полуавтоматические винтовки и танки), работало ненадежно. Были большие людские потери, больше чем у финнов.

    Через полгода, когда уже в блокаде мне довелось в госпитале общаться с ранеными бойцами, я услышал от них, что к войне мы были действительно не готовы и понесли страшные потери в первые месяцы.

    Прослушав выступление Молотова, все дачники пошли собирать вещи, чтобы ехать в Ленинград. Отец пришел домой вечером и сказал, что через два дня он должен быть в пункте формирования их батальона, после чего они уедут на фронт. Утром 25-го июня мы простились. Погиб он 14 апреля 1945 г. севернее Берлина. «Похоронку» мы получили в середине мая.

    Мать как медик была военнообязанная. По предписанию в течение пяти дней она должна была тоже явиться в мобилизационный пункт. Ее направили на работу в госпиталь, который формировался в школе, где я учился. У нее был казарменный режим, но в первые недели начальство госпиталя разрешало ей приходить домой через сутки на день, так как раненых еще было не много. Поэтому в первые недели войны для меня ничего не изменилось. Летом со своими школьными и дворовыми друзьями каникулы в городе я раньше не проводил. Сейчас взрослым было не до нас, и мы делали вылазки в пригороды Ленинграда, надеясь обнаружить немецких шпионов-парашютистов. Про этих шпионов начали говорить в народе, что они пробираются в город и готовят диверсии.

    К середине июля в госпиталь матери поступило много раненых и ее стали отпускать домой раз в неделю. В это время школы начали организовывать эвакуацию детей, которые окончили четыре класса. Мать уговорила меня тоже поехать со школой, так как ей навещать меня становилось все труднее. Нас собрали в школе на углу проспекта Майорова и канала Грибоедова и отвезли к поезду. Потом мы ехали около двух дней в Ярославскую область и высадились в г. Ростов (Великий). Переночевали в школе, а утром нас погрузили на большой пароход и часа два мы плыли до небольшой пристани на другом берегу огромного озера Неро. На берегу мы пешком разошлись до ближайших деревень. Нашему отряду повезло. Мы разместились в деревне вблизи берега в школе и в колхозном клубе. Учителя отвели нас купаться на берег. Это было своевременно, так как за дорогу в поезде и на пароходе было много копоти, и мы все были чумазые.

    Назавтра утром нас проконсультировали, как себя вести в новых жизненных условиях и разбили на отряды. После этого мы пошли на овощные поля колхоза полоть морковь и капусту. Пo вечерам жгли костры на берегу и ложились спать на матрацы, набитые соломой прямо на полу в школьных классах.

    Я написал матери письмо, сообщил наш адрес и описал дорогу. Написал также, что мне здесь нравится.

    Однако, дней через десять на поле, где мы работали, вдруг появилась моя мать в военной гимнастерке с двумя кубиками на петлицах. Она объяснила нашей учительнице и мне, что приехала забрать меня в Ленинград и что нам нужно срочно ехать, так как у нее отпуск очень краткий. Мы зашли в наше общежитие и пошли на берег. Там нас ждала довольно большая весельная лодка с тремя мальчишками моего возраста. Один был постарше года на два. Они за плату перевезли мать из города Ростов на рыбачьей лодке и теперь повезут нас обратно. Под вечер поднялся ветер и образовались довольно высокие волны. Но ребята уверенно гребли по двое и даже пустили меня. Похоже, они были бывалыми рыбаками, заменившими своих и отцов и старших братьев на колхозных промыслах. Когда приехали в Ростов, уже было темно. Нам повезло. Был готов к отправке в сторону узловой станции Дно военный эшелон с несколькими пассажирскими вагонами. Нас пустили в один из них, так как у матери все документы и командировка были в порядке.

    Ранним утром произошла первая для меня бомбежка. В поездке военные говорили, что станцию Дно и поезда, которые к ней и от нее движутся сплошным потоком, каждый день бомбят немецкие штурмовики. Сама станция защищена зенитной артиллерией и се охраняют наши истребители. А вот на удалении 30 — 50 километров от станции железнодорожные эшелоны довольно часто становятся добычей немецкой авиации. Это могло случиться и с нашим поездом. Сначала застрочили зенитные пулеметы на платформах в начале и в конце эшелона. Поезд остановился, и прозвучала команда рассредоточиться и залечь в поле. Было еще довольно темно. Солнце еще только всходило. Мы с группой военных добежали до канавы метрах в пятидесяти от состава и залегли. Два немецких самолета низко, друг за другом, с дистанцией метров триста уже второй раз пролетели над поездом. На фоне розовеющего неба они были хорошо видны. Стреляли пулеметы и наши, и немецкие. Грохнули два взрыва бомб. Как мне показалось, взрывы были далеко от поезда, впереди его. Минут через двадцать прозвучала команда «по вагонам». Мы вернулись на свои места. Жертв не было. Немцы промахнулись. Поезд пошел дальше.

    Я довольно четко запомнил детали нападения и как-то не ощутил, что стреляли и в меня, поэтому не почувствовал испуга. Все было неожиданно, и мы не были загипнотизированы предчувствием обстрела и бомбежки. Потом мне много раз довелось под вой снарядов или бомб напряженно ожидать, пронесет ли Бог на этот раз. Включилась вредная привычка следить за статистикой падений. Но в первый раз преобладал интерес, а не страх.

    Приехали в Ленинград мы в первых числах августа. Некоторых своих приятелей я не обнаружил во дворе. Многие эвакуировались с родственниками, и после войны я их встретил не всех.

    Ситуация в городе изменилась. Во дворах из женщин, стариков и ребят были организованы отряды, которые занимались очисткой от хлама чердаков и подвалов, установкой на чердаках ящиков с песком и бочек с водой. В одном из подвалов оборудовали бомбоубежище и соорудили там несколько школьных классов. Раза три ходили копать окопы на Марсовом поле.

    Я не запомнил, были ли в городе бомбежки в августе. Наверное, были в пригородной зоне, где шла эвакуация некоторых оборонных предприятий. Моя тетя, сестра матери — Евдокия, жила в районе Старой Деревни, около Комендантского аэродрома. Мы с матерью иногда ездили к ней на трамвае во время редких теперь ее отпусков. Тетя говорила, что на аэродром несколько раз сбрасывали бомбы и по ночам стреляют зенитки.

    Массированные бомбежки начались 8-го сентября, когда за один день разбомбили Бадаевские склады, ряд заводов, вокзалов и госпиталей. В этот день я был на крыше нашего дома, где были организованы дежурства для тушения зажигательных бомб. Видел, как загорелись склады, где хранился, как говорили взрослые, на несколько лет запас продовольствия для города. Выросли большие столбы черного дыма. Горели склады сахара, который плавился и проникал глубоко в землю.

    Налет был многочасовым. Во многих местах было видно, как от «Юнкерсов» отделялись крупные черные капли и за ними облачка маленьких точек. Это сбрасывались фугасные бомбы, которые должны были разрушать здания и обеспечивать проникновение в развалины зажигательных бомб.

    Вдруг я увидел, что такая комбинация бомб упала на крышу школы, где я учился, и где сейчас в госпитале служила моя мать. Точнее там, на углу Демидова и улицы Плеханова, было целых 3 соседствующих школы: 1 я образцовая, 37-я и 7-я (в которой, как раз я и учился). К ним вдоль Демидова переулка примыкало здание Географического общества. Все это было объединено в госпитальный комплекс.

    Когда я увидел падение на госпиталь бомб, то сразу побежал туда, удачно уклоняясь от дежурных во дворах и на улицах, которые во время воздушной тревоги загоняли прохожих в подворотни и бомбоубежища. Мне удалось добраться до главного входа в госпиталь и попросить постовых узнать, не пострадала ли мать. Я сообщил, в какой палате она работает. Какой-то ходячий раненый сходил к матери, и она вышла на 10 минут. Сказала, что фугасная бомба пробила крышу и два этажа здания, которое выходило на улицу Плеханова. Там она взорвалась и разрушила много палат на верхних этажах. Есть жертвы, но не много, так как на время тревоги раненых поместили в бомбоубежище. Зажигательные бомбы потушили быстро, и пожара не возникло. Мать просила, чтобы я не переживал и сидел больше дома или в школе — бомбоубежище нашего дома. Воздушная тревога кончилась, и я пошел домой.

    О нашей школе в бомбоубежище нужно сказать особо. С первого сентября я пошел в шестой класс, расположенный в подвальном помещении нашего дома. Кроме шестого класса в разных углах подвала занимались четвертый и пятый классы. Занятия продлились не более двух недель. Как и многие ленинградские школьники, я вынужден был пропустить первый учебный год во время войны.

    После середины сентября обстановка в Ленинграде ухудшилась. С продуктами было пока все нормально, но часто стали бомбить. Не очень прицельно, так как в Ленинграде на площадях было много зенитных орудий, а над важными объектами: вокзалами, заводами, мостами и т.д., висело к тому же много аэростатов. Рассказывали, что немецкие самолеты, не добравшись до цели, сбрасывали свой груз бомб на мало защищенные пригороды или в Финский залив и Неву.

    Часто объявляли воздушную тревогу. Причем очень регулярно, через определенный интервал времени, с немецкой аккуратностью. Стук метронома по радио во время воздушной тревоги слышался постоянно. Пронзительный визг сирены, стук метронома заменили ленинградцам очень часто передававшуюся ранее классическую музыку и литературные чтения произведений классиков.

    Зима наступила как-то вкрадчиво. Она была ранняя и суровая. Температура падала часто ниже тридцати градусов мороза. Для Ленинграда, с его влажным климатом и сильными ветрами, это очень суровая погода. Мать приходила теперь не каждую неделю. Бои шли под Ленинградом, и было много раненых. Постепенно подкрадывался голод. На иждивенческие карточки давали все меньше хлеба и других продуктов. При этом возникали большие очереди в магазинах. Приходилось ежедневно стоять на морозе.

    В нашем доме и на всей нашей улице отопление было печное. Дрова на зиму обычно запасали в подвалах и в сараях на заднем дворе. В этот год мало кому удалось запастись как следует дровами, к тому же в подвалах их нельзя было хранить — там организовали бомбоубежище. Пришлось часть дров уже в виде поленьев перетащить в свою комнату. Для экономии в комнате у печи была установлена «буржуйка», дающая быстро тепло и позволяющая варить пищу. По ночам, когда «буржуйка» остывала, было холодно под одеялом в шерстяном свитере. Очень тоскливо было вылезать из-под одеяла и подтапливать жестяную печку. Она раскалялась до красна, но через два часа была холодной. К Новому году дрова закончились и в ход пошел обеденный стол, книжный шкаф, а затем и книги.

    Снабжение водой прекратилось еще до морозов. Ее можно было набрать на первом этаже в помещении бывшей прачечной. Когда пришли морозы, вода сюда перестала доходить. Она текла из люка на Гороховой улице недалеко от Садовой. Здесь образовался ручей с высокими ледяными берегами. Приходилось ложиться на берег, ковшиком черпать воду и переливать ее в бидон. Этот ручеек заснят в кинофильме «Блокада Ленинграда». Обычно в экспедицию за водой примерно за полкилометра мы отправлялись с моим другом Виктором Исаковым. Воды на две семьи (их трое) шло много. На приготовление обеда, на мытье посуды, на туалет. Правда, туалеты зимой позамерзали и их заколотили. После этого добавились процедуры типа детсадовских, осложненных мероприятиями по транспортировке отходов на задний двор.

    В ноябре мать предложила мне сходить к ее сестре в Старую Деревню. Там люди разводили огороды летом, и можно было достать картошки в обмен на мыло. К этому времени в городе был уже настоящий голод. Хлеба иждивенцам давали 125 граммов в день, причем хлеб был водянистым с примесыо мякины. Крупы давали совсем мало, неясно, что из нее получалось: суп или каша-баланда. Мне было намного легче, чем соседям по квартире. В свои посещения мать приносила замороженные и сохраняемые за форточкой порции каши из своего весьма скудного военного рациона и кусочки хлеба. Мы с ребятами с нашего двора сходили с санями и мешками на пожарище Бадаевских складов и набрали там земли, пропитанной горелым сахаром. Эта земля была хорошей заваркой для чая — и сладко и непусто.

    К тете Евдокии мы шли с надеждой выменять на мыло немного овощей для профилактики цинги. Дорога была очень тяжелой и длинной. На улицах стояли разбитые и засыпанные снегом трамваи. Снег на улицах не убирали, и идти приходилось по тропинкам на тротуарах. Иногда встречались скорбные процессии: сутулые женщины везли сани с завернутыми в простыни трупами близких. Попадались и просто брошенные трупы в простынях и замерзшие прохожие. Наш путь был от Сенной площади, по Садовой улице, мимо Михайловского замка, Марсового поля через Кировский мост и дальше по проспекту Кирова через Петроградскую сторону; Каменный остров и два моста, дальше через Черную речку к небольшому барачного типа поселку, расположенному примерно там, где сейчас Комендантский проспект. На этом месте раньше был овощной комбинат. Были теплицы и большие хранилища овощей, привозимых до войны эшелонами. Сейчас все было пусто. Но жители поселка хранили овощи, которые вырастили сами и приобрели осенью на комбинате. Мы вышли утром затемно и пришли часа в три дня, когда уже темнело. Устали и промерзли. Тетя наварила картошки и поставила на стол тарелку квашеной капусты. Перед этим она дала нам по сырой картофелине, как средство от цинги.

    Потом мы улеглись спать и хорошо выспались, несмотря на ночные артиллерийские обстрелы. Обстрелы оборонных объектов и жилых кварталов из дальнобойной артиллерии немцы вели четко по расписанию. Они начались сразу, когда немецкие воска прорвались к пригородам города, насколько помню, в конце сентября. В ноябре к ним все привыкли и довольно спокойно занимались своими делами. Дежурные у домов часто даже не загоняли прохожих в подъезды. За время наших с матерью переходов было два или три обстрела жилых кварталов. Мы пережидали интенсивные налеты в подъездах домов.

    Утром нужно было возвращаться. У нас было килограммов пять овощей. Тетя предлагала мне жить у нее, так как она, в основном, дома и ходит только на дежурства. Но мать сказала, что ей не удастся посещать нас из-за очень коротких «отпускных» и она боится потерять меня из вида.

    После этого похода примерно через неделю мать пришла за мной и сказала, что в госпитале оборудовали новое бомбоубежище, и начальство разрешило мне и еще пяти «бесхозным» детям жить в нем. К этому времени закончились дрова и овощи. Возможность жить в госпитале была для меня спасительной.

    В госпитале я познакомился с некоторыми «ходячими» ранеными, которые круглый день играли на бильярде, установленном в просторном холле в бомбоубежище. Они пускали меня поиграть, и я их почти всех обыгрывал. У меня была предвоенная практика. Эти раненые обсуждали между собой причины наших военных неудач. На меня очень сильное впечатление произвел рассказ одного молодого солдата — связиста. Он до войны был студентом технического вуза и убедительно говорил о технических причинах многих военных неудач. По его словам, в начале войны наше руководство не оценило значение средств связи. Радиосвязи в войсках почти не было. Немцы выбрасывали десант к нам в ближайший тыл и разрушали линии телефонной связи. При этом часто создавали дезинформацию относительно расположения немецких войск. Поэтому много наших дивизий потеряли ориентировку в позициях своих и вражеских войск и попали в окружение. Этот солдат заронил во мне ощущение чрезвычайной важности информации об окружающих обстоятельствах. Это, наверное, повлияло потом на меня при выборе профессии. Меня влекло к информации и к се обработке. Разговоры раненых показывали, что не все перед войной было сделано для безопасности страны и укрепления армии.

    Вторая половина декабря и начало нового 42-го года я прожил в полном благополучии. Спать было тепло и уютно среди множества людей. Небольшая часть раненых постоянно располагалась тоже в бомбоубежище, в более благоустроенных залах. С питанием тоже было довольно сносно. Наши с ребятами-соседями продуктовые карточки отоваривались через столовую военнослужащих примерно на третью часть военного пайка. Это быстро восстановило нашу жизнеспособность. Нас вшестером отпускали даже в город, и мы ходили обычно к моему дому около Сенной площади. Иногда на Исаакиевскую площадь, где жил другой мальчик. В новом году нам дали пригласительные билеты на елку в 239-ю школу, которая располагается на набережной Невы около Исаакиевского собора. Эта школа очень известная. Она располагалась в доме со львами у входа и была упомянута классиками. На елке было вполне празднично. Водили хоровод. Давали подарки — конфеты и даже по мандарину.

    Но наше благоденствие кончилось в середине января. После попытки прорыва блокады где-то около Ладожского озера прибыло очень много раненых. Нишу бомбоубежища, где лежали наши матрацы, заняли койки раненых. Веем ребятам, квартирующим в госпитале, пришлось идти по своим пустым домам.

    Во дворе моего дома произошли изменения. Не было дежурных у арки на улице. На чердаке тоже было безлюдно. Теперь преобладали артобстрелы, а не бомбежки и противопожарной службы не было заметно. Мои дворовые друзья сильно отощали и на улицу почти не выходили. Я зашел к некоторым из них поделился хлебом, съели быстро небольшую буханку, которую мне дала мать как выходное пособие.

    Дров у меня не было. Холодная комната вызывала тоску и безысходность. Переночевав в зимней одежде и валенках под всеми одеялами, которые были в нашем хозяйстве, я с утра пошел к матери в госпиталь.

    К этому времени в городе увеличили нормы выдачи хлеба и продуктов по карточкам. Это произошло благодаря интенсивной работе транспортной линии, называемой в народе «дорогой жизни». Через Ладожское озеро было проложено несколько автомобильных дорог из Ленинграда на небольшой участок противоположного берега озера, который был отбит у немцев. К этому участку была подведена железная дорога и вся эта магистраль работала непрерывно, обеспечивая подвоз продовольствия и вооружения в Ленинград. В обратную сторону шел поток эвакуированных из Ленинграда.

    После «курортного» периода жизни в госпитале я чувствовал себя окрепшим и способным в одиночку пойти к тете в Старую Деревню. Когда я предложил матери этот вариант, она заплакала, но согласилась. Мне к этому времени было уже больше 13-ти лет, и я был достаточно адаптирован к окружающим условиям.

    Я благополучно добрался до Старой Деревни часа за три. Только один раз пришлось прятаться от обстрела в подъезде дома на площади Льва Толстого. У тети детей еще не было в то время. Сын Коля у нее родился вскоре после войны. Она была рада моему приходу и всячески заботилась обо мне. Мы ели вареную картошку с квашеной капустой. Пили чай с заваркой от Бадаевских складов, то есть с пропитанной горелым сахаром землей, которую я принес домой.

    Дом тети был типа общежития. Со многими его жителями я был знаком по довоенным посещениям. К нам приходили и взрослые и ребята. Спрашивали о новостях в городе, о чем говорят военные. Смысл наших разговоров состоял в общем убеждении, что «фриц» выдохся, и Ленинград не сдастся. Был полный патриотизм и ненависть к немцам. Сейчас мне кажется, что если бы это было технически осуществимо, многие ребята пошли бы в «камикадзе». Но добраться до Берлина и Гитлера с гранатой можно было только мысленно. Такие же настроения были и среди моих друзей во дворе дома в городе.

    Вспоминая сейчас чувства свои и друзей, начинаешь понимать, что современная жизнь лишена того патриотического настроя и наполнена убогим индивидуализмом, который проповедуется идеологами оголтелого рынка. Становятся понятными источники самопожертвования — они в патриотизме и в одержимости коллективной идеей. Состояние длительного физического и морального угнетения большого коллектива, неправедный заслон движению к этой идее вызывает экстремальный всплеск энергии сопротивления. Может быть, это способно объяснить природу и разветвленность сопротивления современному глобализму. Там ли ищутся истоки терроризма? Может быть они в длительном моральном и экономическом насилии…

    Дня через два после переселения к тете мне довелось присутствовать на дискуссии жильцов общежития по поводу нескольких железнодорожных вагонов некачественного картофеля, которые два года назад были выгружены и зарыты в глубокие ямы на дальней ветке подъездных путей к комбинату. Обсуждалась проблема: хватит ли сил идти раскапывать ямы в мерзлой земле? Если картошка и раньше была гнилая, то целесообразно ли ее доставать через два года? И, наконец, весьма важный вопрос: можно ли найти место «захоронения»? Про эти вагоны вспомнили многие после того, как сосед-инвалид войны про них заговорил. Он был раньше заведующим складом и при нем происходило «захоронение» под наблюдением санитарной комиссии. Этот сосед уверял, что найдет место, но сам он из-за сильно пораненной ноги дойти туда не мог. Собрание решило: идти всем ходячим и везти инвалида на санях. На следующий вечер человек двенадцать «ходячих» женщин и мальчишек, включая меня, с санями, мешками, ломами, топорами и лопатами пошли на поиски зарытого клада. Место инвалид указал уверенно. Там был ров, который угадывался под снегом из-за просевшей земли и, наверное, из-за разности температур нетронутого грунта и засыпанного рва. Копать оказалось не очень тяжело. Только первые сантиметров тридцать звенели как камень. Потом начался довольно податливый песчаник. На глубине примерно полтора метра обнаружилась поверхность замороженных клубней картошки. На вид они были целые, как необычные драгоценные камни. Мы набрали их в мешки и присыпали яму снегом. Дома оказалось, что картофелины, в основном, не гнилые, но изменили свою внутреннюю структуру. Это был сплошной крахмал в окаменевшем виде.

    Уже я употребил слова «зарытый клад». Этот картофель спас от голодной дистрофии не одну сотню людей, которые смогли съездить за ней. В яме было несколько десятков тонн ценного продукта. Из мороженной и переродившейся картошки получались вкусные сладковатые оладьи и лепешки, кисель и добавки к блюдам из крупы. Мне удалось привезти мешков семь. Они хорошо сохранялись в снегу под окном. В окрестности поселка уменьшилось число умерших. Активизировалась жизнь. Многих соседей мобилизовали собирать на машинах трупы по городу и хоронить их в братских могилах. Едва ли и сейчас известно число этих неопознанных жертв блокады.

    К концу января к тете пришла жена Михаила — старшего брата матери и тети. Он служил в ополчении на Карельском фронте, и из-за заболевания легких его списали домой. На иждивенческом пайке у него вскоре развилась дистрофия, и он умер. Нужно было собирать родственников и хоронить. Я пошел за матерью. Ее отпустили на два дня, и мы пошли в Озерки, где вблизи церкви на Поклонной горе жил дядя Михаил с семьей. Здесь мне было все знакомо, так как до 1936 года мы тоже жили в Озерках.

    Хоронили дядю Михаила на живописном кладбище в поселке Шувалово. Отпевали в церкви сразу нескольких покойников. С кладбища все ленинградские родственники, человек 12, пошли снова в Озерки, где были поминки. Потом сразу пошли к тете в Старую Деревню. Еще километров 6 добавились к переходу от Сенной площади до Озерков, потом до Шувалово туда и обратно — это больше двадцати километров. Я был на последнем пределе сил. Дома у тети сразу заснул и проснулся назавтра, когда мать уже ушла в госпиталь. Судя по перенесенной нагрузке ни у матери, ни у меня дистрофии не было. Но у меня крайняя усталость не проходила еще несколько дней. После этого я серьезно заболел. Меня тошнило от любой пищи и была режущая боль в желудке. За следующую неделю я сильно сдал, началось истощение и апатия. Тетя сильно испугалась. Она пошла на Комендантский аэродром к военным и описала там врачу симптомы моей болезни. Он пришел и осмотрел меня. Дал порошки и велел тете достать овса и сделать овсяный кисель, кормить им сколько возможно и давать теплую воду чуть подкрашенную марганцовкой. Тетя где-то выменяла овса на картошку (наверное, там же на аэродроме) и все сделала, как велел врач. Через два дня я уже мог подниматься с кровати. Но идти в город к матери я уже не решался. Мать сама приходила через каждые две недели. Так текла наша жизнь до начала марта. Тетя часто уходила на работу на целый день, но дома было тепло, так как в комнате была кирпичная печь и близко лес. Дрова пилили и кололи коллективно с соседями. Мне снова начала улыбаться судьба. Я тоже ходил в лес. Теперь я испытывал постоянный голод и быстро съедал все, что тетя оставляла на целый день. Это при наличии у нас картошки и при увеличившемся пайке хлеба выводило меня из опасной зоны блокадного истощения. Я осознавал тогда и понимаю теперь, что меня спасла самоотверженная забота матери и тети. Кроме того, и у них были не рядовые возможности. Поэтому я ощутил блокадный голод в очень смягченной форме. Дистрофии не было. Однако на всю жизнь остался страх перед голодом и привычка съедать весь обед, положенный на тарелку. Выбросить пищу для меня — непростительный поступок.

    Однажды в начале марта я спал после ухода тети. Вдруг, как в сказке, в комнату вошли заснеженные отец и мать. Оказалось, войсковая часть отца была переведена в район поселка Алёховщина, районного центра на берегу Ладожского озера. Через этот район проходит сухопутная часть ледовой дороги и к поселку подходит железная дорога на «большую землю». На фронте уже давно было затишье, и начальник части командировал отца — ротного политрука, в Ленинград выполнить целый ряд поручений. Отцу дали полуторку и довольно много продуктов для ленинградских родственников сослуживцев отца. По дороге полуторку догрузили мешками продуктов для базы в Ленинграде. Отец приехал в нашу квартиру на ул. Петра Алексеева, но нас с матерью там не было уже около двух месяцев. Без меня мать тоже туда не ходила. Хорошо, нашлись соседи, которые знали, где служит мать и куда ушел я. Отец легко нашел госпиталь и договорился там с начальством об отпуске для матери на несколько дней. Родители теперь пришли забрать меня, поблагодарить тетю Евдокию за заботу обо мне и пригласить ее эвакуироваться с нами. Вопрос о направлении матери в госпиталь полка, где служил отец, уже был положительно решен в штабе Ленинградского округа. Тетя отказалась ехать, у нее в ополчении под Ленинградом служил муж Константин. От него не было известий, и тетя надеялась, что он получит небольшой отпуск и найдет ее. На самом деле в это время дядя Костя уже был убит вблизи Ленинграда.

    Мы с отцом и матерью вернулись домой, и начали готовиться к отъезду. На следующий день утром 14-го марта мы погрузились в закрытый кузов грузовика. Затем долго ездили по Ленинграду и собирали попутчиков. Погрузилось еще человек пятнадцать, и поехали в сторону Ладожского озера. Еще засветло мы выехали на ледовую дорогу. Через маленькое окно в кузове машины я увидел много разветвляющихся дорог, пробитых в глубоком снегу. Вдоль дорог были сугробы снега, который сгребали после снегопадов специальными снегоуборочными машинами. Кое-где возле дорог виднелись большие проруби от бомб. Нам повезло. Переехали озеро без обстрелов и без авиационных налетов. Погода была пасмурная.

    На другом берегу был организован привал. Вблизи оказалась пекарня военной части. Многие попутчики пошли к ней и вернулись с пышными еще теплыми буханками настоящего доблокадного хлеба. Отец строго предупредил всех, что много теплого хлеба нам есть нельзя, может быть заворот кишок. Несколько человек, однако, уединились и наелись досыта. Часа через два в машине послышались стоны и просьбы остановиться у кустиков. Отец после этой остановки узнал, где ближайший госпиталь и распорядился ехать туда. После осмотра заболевших были произнесены слова «острый живот», нужно госпитализировать. До эвакуационного пункта наша машина поехала без трех пассажиров. В поселке Алёховщина наши попутчики были помещены в каком-то уцелевшем здании ждать направлений в разные города Сибири и Средней Азии.

    Мы поехали в часть к отцу и поселились в деревянном доме. Здесь была большая теплая кирпичная печка, полно дров. Мы прожили в этой деревеньке недели три. Очень хотели остаться в военной части вместе с отцом, но командир части сказал, что ожидается обострение военной обстановки и мать могла бы служить в госпитале, но оставить здесь меня он не может. Матери дали направление в г. Новосибирск, в управление медицинской службы окружного штаба. Здесь мы прожили неделю и мать была направлена в г. Кемерово в новый госпиталь, который нуждался в кадрах. Потом был переезд по служебным обстоятельствам матери в г. Сталинск (сейчас Новокузнецк), потом в г. Киев весной 1944 года. В Ленинград мы вернулись летом 1945 года. Потом я закончил Ленинградский университет и аспирантуру в 1955 г. В 1963 году переехал с семьей в Академгородок для работы в Вычислительном Центре Сибирского Отделения Академии наук. С 1980 по 1999 год был директором ВЦ СО РАН. В 1984 году был избран академиком РАН. Имею хорошую семью: жену, троих сыновей и трех внуков. Сейчас работаю Советником Российской Академии.

    О блокаде остались в памяти яркие картины. Голод не самое яркое воспоминание — я выше написал, что в этом вопросе спасли меня мать и тетя. Основные впечатления связаны с беспощадным гнетом войны и холода, а также с силой духа жителей города, сплоченных патриотической идеей. Мечтаю, чтобы народ нашел и сейчас коллективную спасительную идею.

    Для того, чтоб жить в кольце блокады,
    Ежедневно смертный слышать свист, — Сколько силы нам, соседка, надо,
    Сколько ненависти и любви…
    Столько, что минутами в смятенье
    Ты сама себя не узнаешь:
    — Вынесу ли? Хватит ли терпенья?
    — Вынесешь. Дотерпишь. Доживешь

    (О.Берггольц)

    «900 блокадных дней»
    Источник: Из книги «900 блокадных дней» Сб. воспоминаний / Отв. ред. Л.A. Волкова. - Новосибирск, 2004. - 326 с. - 300 экз.



    Дочитали статью до конца? Пожалуйста, примите участие в обсуждении, выскажите свою точку зрения, либо просто проставьте оценку статье.

    Вы также можете:

    • Перейти на главную и ознакомиться с самыми интересными постами дня
    • Добавить статью в заметки на: Добавить эту статью в TwitterДобавить эту статью ВконтактеДобавить эту статью в FacebookПоделиться В Моем Мире
    • Добавить на Яндекс


    Специальные предложения


    Резиновая плитка для пола «Модуль»

    Вулканизированная резина для пола в тренажерном зале обладает исключительной прочностью и укладывается как полы для занятий штангой и спортивные мобильные тяжелоатлетические площадки на улице. Покрытие не крошится и не впитывает влагу, это литая вулканизированная резина, не крошка! Покрытие послужит незаменимым полом в ангары для хранения мотоциклов, снегоходов, лодок, гидроциклов, катеров и яхт…

    Резиновое покрытие Трансформер «ЗЕРНО»

    Уникальное напольное покрытие из резины для быстрой и самостоятельной сборки пола в гараже. Полы в личном гараже Вы можете собрать своими руками, без привлечения строителей. Удобный предустановленный замок, позволит произвести монтаж резиновых плит без применения клея. Покрытие устойчиво к шипам, износу и проливу технических масел и бензина…

    Модульная плитка ПВХ для пола

    Модульная плитка ПВХ для пола в гараж, автосервис, цех, торгово-развлекательный центр, офис, фитнес и тренажерный зал, зрительный зал кинотеатра, склад. Модульные плитки ПВХ настолько просты в монтаже, что не требуют специальных навыков для своей установки. Неподготовленный человек может собрать более 100 кв.м. напольного покрытия за один рабочий день. Для сборки не требуется клей, цемент и другие крепежные материалы...


    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    Смотреть все предложения...

    Новостная сеть блогов MyWebS - это всё самое актуальное: основные мировые новости, лучшие фотографии из последних новостей. А также просто полезная и занимательная информация: о событиях в России, о достижениях в мире технологий, о загадочном и непостижимом, об исторических фактах и просто о знаменательных событиях.

    © Copyright 2010–2018