Владислав Третьяк: «И лёд, и пламень» (часть 8)
Люди и судьбы

    первая, вторая, третья, четвертая, пятая, шестая и седьмая части

    Уходя, остаюсь


    Весной 84-го я твердо решил покинуть лед. Почему? Ведь внешне все было так хорошо… Мы уверенно выиграли Олимпиаду в Сараеве, взяв реванш за обидную неудачу, случившуюся четыре года назад. Наша армейская команда задолго до финиша чемпионата страны ушла в большой отрыв от соперников, а в итоге, потерпев за весь сезон только одно поражение, опередила спартаковцев на 28(!) очков. Меня никто не мог в чем-то упрекнуть: сезон прошел вполне благополучно.

    Но я знал, что ухожу, и тренеры тоже это знали. Однако по какому-то негласному уговору темы этой мы не касались, и до самой финишной ленточки я играл почти во всех матчах — и за клуб, и за сборную.

    Да, все было как обычно. Я выходил на лед и защищал ворота, как привык это делать за пятнадцать минувших лет. И два раза в день добросовестно изнурял себя на тренировках. И жил в своей комнате на нашей армейской базе в Архангельском, как и другие строго выполняя все требования незыблемого распорядка дня: подъем, зарядка, завтрак, занятия, обед, снова занятия, ужин, свободное время, отбой. Но смотрел я на эту свою жизнь уже иначе, чем прежде. Я понимал, что ничего этого скоро уже не будет, и потому каждый прожитый день имел особую цену.

    Когда-то, очень-очень давно, почти мальчишкой, я провожал Локтева, Александрова, потом Фирсова, Рагулина, Мишакова… Тогда мне казалось, что сам я буду играть вечно. Ветераны в моем представлении были пришельцами из другой эпохи. Брежнева я называл «дядя Володя»… А теперь незаметно сам стал ветераном. Самым старшим по возрасту в ЦСКА, и уже ко мне новички обращаются на «вы».

    Да, пора. Все уже было — разного достоинства победы, награды, поездки, приемы, встречи. И неудачи случались, и травмы, и боль испытал — такую, что никому бы не пожелал. Все было. Но прежде мне никогда не хотелось расставаться с хоккеем — я чувствовал себя достаточно сильным для того, чтобы надежно стоять в воротах, с кем бы мы ни играли — с канадскими профессионалами или с командой второй лиги. Однако силы не беспредельны. Мастерство осталось, и реакция моя не стала менее острой. А вот нервы поизносились. По ночам я, случалось, долго не мог заснуть, шел к доктору за каким-нибудь снадобьем. Все труднее давалась настройка на матч. На льду, стоило кому-то из соперников сыграть против меня излишне жестко, я с величайшим трудом сдерживал невесть откуда поднимавшийся гнев. «Уйди от греха», — говорил обидчику, а тот смотрел с удивлением: за многие годы все привыкли к тому, что характер у меня покладистый.

    Я очень устал. Пятнадцать лет в ЦСКА и в сборной. Без замен. Дублеры приходили и уходили. Три поколения полевых игроков сменилось. Четыре Олимпиады. Все ответственные матчи с профессионалами. Все чемпионаты мира. Все призы «Известий».

    Сейчас можно признаться: мне было очень тяжко 15 лет оставаться первым вратарем. Очень! Это такой груз… Однажды меня спросили: ну а если бы все сначала — пошел бы снова в эту шахту? Все сначала… Не знаю. Я не жалею об оставшихся за спиной годах — они были прекрасны, об этом можно только мечтать. Но все сначала? Нет, даже холодок по коже пошел, когда я представил себе…

    Бывает, с кем-нибудь говоришь о прошлом и вдруг тебя пронзает: неужели ты прошел через все это? Даже не верится.

    Я не жалуюсь, я сам этого хотел. Это была моя жизнь, но… В последнее время в перерывах между периодами с трудом доплетался до раздевалки: кружилась голова, ноги становились ватными. Вы этого не видели. Вы видели, как я отбивал шайбы. Так и должно быть — ведь мы играем не для себя, а для вас.

    Двенадцать лет назад легендарный канадский «укротитель шайб» Жак Плант подарил мне свою книгу «Школа вратаря», в которой он, как мне тогда казалось, излишне много места уделил психологическим перегрузкам, выпадающим на долю хоккейного голкипера. «Напряжение — вот имя игре вратаря, — писал Плант. — Даже наши товарищи по команде не догадываются о том, что выпадает на долю человека, отважившегося встать в ворота». Плант называл нескольких голкиперов из НХЛ, которых постоянные нервные перегрузки привели к инфаркту или язвенной болезни. Он рассказывал о своем знаменитом предшественнике Гленне Холле, чья нервная система была настолько истощена, что часто он не мог сдержать тошноты и остаться на льду до конца игры. Тогда я не придал этому особого значения, подумал, что Жак Плант сгущает краски. Теперь понимаю, как он был прав.

    Я прощался со старым парком в Архангельском, с нашей базой, ставшей для меня вторым домом. Ровно шестнадцать лет назад я впервые с робостью переступил порог деревянного одноэтажного павильона, где жили тогда армейские хоккеисты (сейчас там клуб и администрация военного санатория). Меня поселили в одной комнате с Лутченко и Толстиковым. Видимо, из-за длинной шеи и тонкого голоса тут же нарекли «птенцом». Мама попросила присматривать за мной официантку Нину Александровну Бакунину, и та всегда подкладывала мне, «мальчонке», самые лакомые кусочки.

    Тогда все это было как сон. Я, юнец, рядом с прославленными на весь мир хоккеистами. Помню, Рагулин, которого называли не иначе, как Александр Павлович, жил вместе с Кузькиным, и я, будучи дежурным, долго робел заходить в их комнату. А уж про Тарасова и говорить нечего — просто не смел попадаться ему на глаза. Тарасова, правду сказать, даже и ветераны крепко побаивались. По комнатам базы Анатолий Владимирович никогда сам не ходил — поручал это своему помощнику Борису Павловичу Кулагину. А уж если замечал какой-нибудь беспорядок, то пощады от него ждать не приходилось.

    Мне его требовательность никогда не казалась чрезмерной: я понимал тогда и особенно хорошо сознаю это сейчас, что максимализм Тарасова был продиктован прекрасной целью — сделать советский хоккей лучшим в мире. Человек очень строгий по отношению к самому себе, очень организованный и целеустремленный, он и в других не терпел расхлябанности, необязательности, лени. Я многим обязан Тарасову. И даже то, что некоторые склонны выдавать за его причуды, я отношу к своеобразию тарасовской педагогики.

    Помню, получив однажды новые щитки, сидел и прошивал их толстой сапожной ниткой. За этим занятием застал меня Анатолий Владимирович.

    — Что, хочешь играть?

    — Хочу, — вытянулся я перед ним.

    — Вот и хорошо. Завтра в щитках на зарядку явишься.

    Утром шел дождь. Все рты разинули, увидев, что я вышел на пробежку в кедах и в щитках. А объяснялось все просто: тренер хотел, чтобы я быстрее размял жесткую кожу щитков, подготовил их к бою.

    Все знали, что, когда Тарасов обращается к хоккеисту на «вы», ничего хорошего это не предвещает. Осенью 69-го после календарной игры всесоюзного чемпионата — первого в моей биографии — он как-то говорит:

    — Зайдите ко мне, молодой человек.

    Я испугался. Вроде бы никаких грехов за собой не знал, но…

    — Вы догадываетесь, почему я вас пригласил?

    — Нет.

    — Тогда идите и подумайте.

    В смятении я закрыл за собой дверь, а через час снова зовут меня пред грозные очи.

    — Ну что? Подумали?

    В полном недоумении пожимаю плечами.

    — Ладно, — вдруг сменил гнев на милость Тарасов. — Бери стул и садись. Да не бойся, ближе садись. Ты же вчера под правую ногу две шайбы пропустил, бедовая твоя голова. Почему? Ну-ка давай разберемся.

    Я постепенно обретал присутствие духа. Тарасов требовал думать, он хотел, чтобы я научился анализировать каждый свой промах, каждую ошибку.

    — Владька, а что если ты станешь крабом? Понимаешь меня? Сто рук и сто ног! Вот так! — Он выходил на середину комнаты и изображал, каким, по его мнению, должен быть вратарь-краб. Я подхватывал идею. Так мы работали. Не было ни одной тренировки (ни одной!), чтобы Тарасов не явился к нам без новых идей. Он удивлял каждый день. Вчера— новым упражнением, сегодня — оригинальной мыслью, завтра — ошеломлял соперников невиданной комбинацией.

    — Ты думаешь, играть в хоккей сложно? — спросил меня Тарасов в самом начале нашей совместной работы.

    — Конечно, — ответил я. — Особенно, если играть хорошо.

    — Ошибаешься! Запомни: играть легко. Тренироваться тяжко! Сможешь 1350 часов в год тренироваться? — тут он повысил голос. — Сможешь тренироваться через «не могу», чтобы тебя поташнивало от нагрузки? Сможешь — тогда добьешься чего-нибудь!

    — 1350?! — не поверил я.

    — Да! — сказал, как отрубил, Тарасов.

    На занятиях он умел создать такое настроение, что мы шутя одолевали самые чудовищные нагрузки. «Тренироваться взахлеб», — требовал от спортсменов наставник. А о том, какие были нагрузки, вы можете судить по следующему факту: приезжавшие в ЦСКА на стажировку хоккеисты других клубов после двух-трех занятий поспешно собирали чемоданы и, держась за сердце, отбывали домой. «Не по Сеньке шапка», — смеялись мы. Однажды в ЦСКА приехал поднабраться опыта знаменитый шведский хоккеист Сведберг, но и его хватило ненадолго. На третий день после обеда он — синий, как покойник, — стал прощаться.

    — Мы, шведы, еще не доросли до таких тренировок, — смущаясь, объяснил гость свой преждевременный отъезд.

    Никогда мне не забыть уроков Тарасова. Теперь, по прошествии многих лет, я отчетливо понимаю: он учил нас не хоккею — он учил жизни.

    — Валерка! — вдруг озадачивал Анатолий Владимирович юного Харламова в разгар тренировки. — Скажи мне, пожалуйста, когда ты владеешь шайбой, кто является хозяином положения?

    — Ну как же, — простодушно отвечал хоккеист, — я и есть хозяин.

    — Неправильно! — торжествовал Тарасов. — Ты слуга партнеров. Ты играешь в коллективе и живешь прежде всего интересами товарищей. Выброси в мусорный ящик свое тщеславие. Умей радоваться успехам товарищей. Будь щедр!

    Он учил нас стойкости и благородству, учил трудиться, как умел это делать сам. У Анатолия Владимировича было такое выражение: «Идти в спортивную шахту», что, по сути, означало — тренироваться по-тарасовски.

    Мы работали не вслепую. Вдохновение было для тренера всего лишь одним из стимулов, а сама работа основывалась на твердых принципах, выработанных Тарасовым за долгие годы. Он хорошо представлял себе, каким должен быть идеальный вратарь. Подолгу рассказывал мне о выдающихся голкиперах прошлого, акцентируя внимание на их достоинствах.

    — Впервые я познакомился с вратарем международного класса в 1948 году, — вспоминал Анатолий Владимирович. — Им был чехословацкий хоккеист Богумил Модрый. Незадолго до этого он как раз получил приз лучшего голкипера на мировом первенстве в Санкт-Морице. Наши классные по тем временам вратари были небольшого роста, и, возможно, поэтому бытовало представление — дескать, стражам ворот и положено быть невысокими. А тут вдруг — верзила под два метра, ручищи, как лопаты. Модрый меня заворожил. Я сколько раз встречал его, столько раз обменивался с ним рукопожатием, чтобы получше разглядеть эти невероятных размеров ладони. Парнем он оказался хорошим, доброжелательным, к тому же мог сносно объясняться по-русски. Богумил охотно показал мне свои технические приемы, побывал я на его тренировках, все это было интересно, но, повторяю, больше всего меня поразили его фигура, его руки…

    Он особенно не утруждал себя работой, в основном полагаясь на природную одаренность. Все это было естественно и логично… для него, для Модрого, и для того времени. Но мы-то, русские, должны были обогнать и чехов, и шведов, и канадцев — другой задачи перед нами не ставилось, а это значит… Это значит, что для нас такой путь не годился…

    С огромным уважением Тарасов рассказывал о первых советских вратарях — Харри Меллупсе из Риги, москвиче Григории Мкртчане, ленинградце Николае Пучкове. У Виктора Коноваленко он рекомендовал учиться абсолютному спокойствию, надежности, мужеству. Коноваленко всегда уважительно относился к соперникам: никогда не замахивался ни на кого клюшкой, не утверждал, что шайба забита неправильно, только и скажет автору гола: «Перехитрил, перехитрил...»

    Жак Плант, по словам Тарасова, доказал, что эффективность игры вратаря резко возрастает, если действовать не в воротах, а на больших пространствах. Тренер любил рассказывать, как в 1967 году сборная СССР встречалась с юниорами знаменитой профессиональной команды «Монреаль канадиенс». Раза четыре наши форварды выходили один на один с монреальским вратарем, и какие форварды! Александров, Локтев, Альметов, Майоров!.. Но все их усилия были бесплодны. Потому что ворота юниорской команды защищал Плант. Это по его «вине» наша сборная проиграла тогда со счетом 1:2. После матча юные монреальские хоккеисты унесли Планта на руках.

    — Плант — умница, — говорил Тарасов. — Его дальние выходы, безусловно, грозное оружие. Но ведь если завтра соперник попытается сыграть поизобретательнее, скажем, не станет бросать шайбу, а передаст ее подключившемуся партнеру, — что тогда? Плант будет застигнут врасплох? Значит, вратарь должен быть более маневренным, готовым ко всяким неожиданностям. Владеть коньками лучше, чем Плант! Уметь играть в поле наравне с нападающими! Модрый был хорош, но, ей-богу, напрасно чехословацкий голкипер пренебрегал атлетической тренировкой. Мастерство только тогда заблистает в полную силу, когда будет покоиться на прочном атлетическом фундаменте.

    Анатолий Владимирович решил, что абсолютно необходимо повысить общую культуру игры вратаря, укрепить его авторитет в команде, выработать у голкипера высокоразвитое чувство интуиции, умение быстро и четко анализировать действия соперников. «Страж ворот должен не на словах, а на деле стать центральной фигурой в команде», — любил повторять Тарасов.

    … Однажды тренер озадачил меня вопросом:

    — С какой скоростью летит шайба, брошенная, ну, скажем, Фирсовым?

    — Сто километров в час, — не очень уверенно ответил я.

    — Сто двадцать, — поправил Тарасов. — Но знаешь ли ты, что на шайбу, выстреленную с такой скоростью вблизи ворот, отреагировать невозможно?

    — При упорной тренировке…

    — Невозможно!

    — Но ведь Плант берет такие шайбы…

    — И Коноваленко берет. Но тут уже не в их реакции дело.

    — Опыт, — догадался я, еще не ведая, куда клонит учитель.

    — Это слишком обще — опыт. Думай!

    Я, откровенно говоря, был растерян. Что же получается? Зачем совершенствовать свою реакцию, если ее все равно не хватит, чтобы успешно соперничать с лучшими форвардами? Выходит, тренируйся — не тренируйся, а в любом случае ты, вратарь, обречен на неудачу… Тарасов, насладившись моим замешательством, сказал:

    — Знаешь, что поможет тебе разорвать этот заколдованный круг? Интуиция! Ты должен научиться читать мысли. Да, да! Еще до того как соперник бросит шайбу, ты должен знать, куда будет сделан бросок. Ты должен предугадать, как в следующий момент станет развиваться атака, кому нападающий отдаст пас, когда последует бросок по воротам… Ты должен все знать про нападающих! Все знать про защитников! Знать про хоккей вообще больше любого хоккеиста!

    … Если вам порой казалось, что шайбы сами летели в мою ловушку, не заблуждайтесь: я вовсе не фокусник, мне помогал выработанный за долгие годы дар предвидения — то, о чем когда-то говорил Тарасов. Бывало, нападающий еще только замышляет бросок, а моя левая рука уже самопроизвольно идет на перехват шайбы.

    Раньше, насколько я знаю, когда команда обсуждала вопросы тактики, когда тренер давал установку на матч, когда вспыхивали какие-то споры, вратари сидели и помалкивали. Их мнением интересовались редко, еще реже с ним считались. Тарасов в конце 60-х годов этот порядок поломал. Я с самого начала стал принимать самое живое участие во всех делах команды. Когда Анатолий Владимирович перед матчем приглашал к себе для беседы поочередно все пятерки, я шел на эти совещания с каждым звеном. Внимательно слушал старших товарищей, не стеснялся высказывать свое мнение, а ребята не забывали поинтересоваться моим. Бывало, нападающие, придумав какой-нибудь новый тактический ход, спрашивают:

    — Как ты считаешь — пойдет?

    — Хорошо, — отвечал я. — Никакой вратарь этого не разгадает.

    Или, напротив, я подвергал идею безжалостной критике, и прославленные ветераны, иным из которых я годился по возрасту в сыновья, уважительно слушали вратаря-мальчишку. Согласитесь, эта деталь ярко характеризует климат в нашей команде.

    Я рос, жадно впитывая в себя не только хоккейные премудрости, но — и это важнее всего — постигая суть таких понятий, как коллективизм, взаимовыручка, ответственность перед товарищами, мужество, смелость. С самого начала тренер приучал меня творчески относиться к своей роли, он хотел, чтобы я работал в первую очередь головой, а уже потом — руками и ногами.

    Сейчас мне порой даже не верится, что я мог выдерживать те колоссальные нагрузки, которые обрушивались тогда на мои еще не окрепшие плечи. Три тренировки в день! Какие-то невероятные, новые, специально для меня придуманные упражнения. Ребята говорили с состраданием:

    — Ну, Владик, ты своей смертью не умрешь…

    На занятиях десятки шайб почти одновременно летели в мои ворота, и все шайбы я старался отбить. Все! Я играл в матчах едва ли не каждый день — вчера за юношескую команду, сегодня за молодежную, завтра за взрослую. А стоило пропустить хоть один гол, как Тарасов на следующий день спрашивал: «Что случилось? Ну-ка давай разберемся». Если виноват был я, а вратарь почти всегда «виноват», то неминуемо следовало наказание: все уходили домой, а я делал, скажем, пятьсот выпадов или сто кувырков через голову. Я мог бы их не делать — ведь никто этого не видел. Все тренеры тоже уходили домой, но мне и в голову не приходило сделать хоть на один выпад или кувырок меньше. Я верил Тарасову, верил каждому его слову.

    Наказание также следовало, если я пропускал шайбы на тренировке. Смысл, я надеюсь, ясен: мой наставник хотел, чтобы я не был безразличен к пропущенным голам, чтобы каждую шайбу в сетке я воспринимал как чрезвычайное происшествие.

    Тренер постоянно внушал мне, что я еще ничего из себя не представляю, что мои удачи — это удачи всей нашей команды. И тут я безоговорочно верил ему. И думаю сейчас, что если бы было иначе, то ничего путного из меня бы не получилось.

    Архангельское… Каждый уголок этого старинного парка мне знаком. Вот здесь, на берегу Москвы-реки, я любил сидеть с удочкой, завороженно наблюдал за поплавком. Плотва, подлещики, а в запруде карпы — рыба тут знатно клевала, без улова не возвращался. Однажды с Колей Адониным удили на живца. И поверите, такой судак у меня с крючка сорвался, что в азарте я сам за ним в реку полетел.

    А вот эта горка памятна другим. Здесь Тарасов любил проводить тренировки по атлетизму. Утопая по пояс в снегу, бегали вверх-вниз.

    Анатолий Владимирович считал, что чем хуже погода, тем лучше для закалки характера. Однажды в день матча с нашим традиционно трудным соперником московским «Динамо» грянул 30-градусный мороз. Надо на зарядку выходить, а боязно: как бы не простудиться. Столпились мы все в вестибюле, ждем Тарасова, надеясь на то, что он отменит сегодня зарядку. И вот появляется. Демонстративно никого не замечая, сразу ко мне, самому юному:

    — Вы что стоите, молодой человек?

    — Так ведь все стоят.

    — Какое вам дело до всех! Вы давно должны разминаться с теннисным мячиком.

    Как ветром выдуло всю команду из вестибюля.

    Что касается теннисного мяча, то Тарасов приучил меня не расставаться с ним никогда. Где бы я ни был, я должен был все время бросать-ловить теннисный мяч. Дело доходило до курьезов: купаемся мы в море во время разгрузочного сбора, а тренер спрашивает:

    — А где ваш мяч, молодой человек?

    — Вы и в воде с мячом должны быть.

    Думаете, шутил? Ничего подобного! Пришлось нам с Колей Толстиковым к плавкам специальные кармашки пришивать — для мячей. Кому-то это, возможно, покажется «чересчур». Но как знать: не будь мяча, не будь других тарасовских придумок — сложилась бы моя судьба столь счастливо?

    Кстати, историю с мячом наши ребята впоследствии использовали для одной подначки. Дело было так. Мишаков и Фирсов поехали в институт физкультуры сдавать экзамен по анатомии. Преподаватель попался строгий. «Хорошо подготовились?» — спрашивает. Ребята замялись. «Так, друзья, дело не пойдет,— морщится профессор и показывает на скелет: — Вот вам учебное пособие — занимайтесь». «А можно мы его с собой на базу возьмем? — говорит Мишаков. — В свободное время по косточкам все разберем». Загрузили они это «учебное пособие» в машину и привезли в Архангельское. Я в тот момент в кино был. И вот, возвратившись к себе в комнату, вижу на своей кровати груду костей: на череп нахлобучили мою шапочку, а в руки вложили теннисный мяч. Дескать, намек ясен? В гроб вгонят тебя тарасовские нагрузки.

    Наверное, это была не самая удачная шутка, но я смеялся вместе со всеми от души. Мишаков у нас считался мастером всяких розыгрышей. С его уходом в нашем доме стало гораздо тише.

    … Как странно, многие из сегодняшних новобранцев ЦСКА никогда не видели на льду ни Фирсова, ни Рагулина, ни Мишакова.

    Сюда, в Архангельское, любили приезжать популярные артисты, наши верные армейские болельщики. С нами много лет дружат космонавты, писатели, ученые. Перед трудными поединками армейцев напутствуют ветераны войны, легендарные герои нашей Родины.

    Это тоже была часть жизни в Архангельском. И очень важная! После таких встреч хотелось трудиться еще больше. Неверно думать, что именитые гости только лишь расширяли наш кругозор, — нет, это не так. Общение с истинно интересными, яркими личностями всегда духовно обогащает тебя, заставляет внутренне подтягиваться, еще строже относиться к своему делу.

    Можно и закончив два университета ничему не научиться. А можно впитывать в себя знания каждый день — общаясь с разными людьми, наблюдая и постигая жизнь.

    Но вернусь в своих воспоминаниях на те тропинки знаменитого парка, которые вновь выведут нас к старому деревянному павильону. Там — истоки. Там — все, из чего потом выросла моя биография.

    … Прошло некоторое время, и ко мне пристало другое прозвище — «Дзурилла». Наверное, потому, что у меня и у блиставшего тогда чехословацкого вратаря были похожие имена — Владислав, Владо. Я ничего против не имел, моему самолюбию даже льстило, что армейцы хоть и косвенно, но ставят меня рядом с великим голкипером. Первым вратарем ЦСКА тогда был Коля Толстиков, и «Дзурилла» с удовольствием носил не только свою, но и его клюшку. Коля меня многому научил. Ученик же в итоге оказался «неблагодарным»: вытеснил коллегу с первых ролей.

    До сих пор у меня осталось какое-то чувство вины перед Колей, перед Лапшенковым, перед Адониным: я невольно загораживал им дорогу наверх. Психологически им было трудно заставить себя работать в полную силу, зная, что Третьяк почти наверняка останется первым вратарем. Хотя, если объективно рассуждать, то какая тут вина? Разве стал бы я мешать, если бы кто-то вдруг заиграл лучше меня?..

    Я уже был первым вратарем ЦСКА, а Колину клюшку все равно носил, и никто этому у нас не удивлялся. В армейском коллективе привыкли уважать всех, кто старше.

    У меня в клубе и в сборной было много товарищей-вратарей, и о каждом хочется сказать сегодня какие-то добрые слова. Все вы, друзья, меня чему-то учили. Вот, к примеру, Гена Лапшенков. Он (тогда студент географического факультета МГУ) хорошо знал математику, физику, считался эрудитом в других науках. Разговаривать с ним было одно удовольствие.

    Обычно все эти годы я жил в одной комнате с кем-то из вратарей. И только в последнее время эта традиция стала нарушаться. Руководство команды старалось поселять меня в гостиницах без соседей. Это вовсе не дань заслугам, как может показаться. Я никогда не просил для себя никаких привилегий, да и жить вдвоем веселее, чем одному. Но наш доктор решил, что так мне легче настраиваться на матчи. Доктор видел, как сдают мои нервы…

    В Архангельском теперь многое изменилось. Живем в трехэтажном кирпичном доме, где есть и сауна, и медицинские кабинеты, и видеомагнитофоны. Но традиции времен Локтева и Фирсова остались, и в этом — одна из причин стабильных успехов клуба.

    Уже давно рядом нет никого из тех, с кем я начинал. Не скрою, это тяжело, особенно, когда выпадали часы отдыха. У молодых ребят свои интересы, свои любимые фильмы и мелодии. Меня уже не радовали ни рыбалка, ни шахматы, ни кино… Обычно коротал время в разговорах с массажистом Сергеем Чекмаревым — он ближе по возрасту. Или уходил в гости к политработнику военного санатория Юрию Евгеньевичу Данилову, который когда-то помогал мне подготовиться к экзаменам в Военно-политической академии.

    … Да, пора повесить коньки на гвоздь. Пусть другие теперь пройдут этот путь по дорожкам старинного парка.

    Я не верю в то, что все лучшее уже было. Жизнь не кончается с последним, финальным свистком. Напротив… Мой старый вышневолоцкий дед, о котором упоминалось в первой главе, выразился по этому поводу очень определенно.

    — На льду, — сказал он, — ты показал себя неплохо. Не поскользнулся. Но это была игра. А теперь ты вступаешь в новую жизнь, и может случиться так, что она потребует от тебя приложить поболее сил. Ты политработник, а это, думаю, должность ох какая важная.

    Да, я армейский политработник. Не случай распорядился так, а вся логика предшествующих лет. Был секретарем комсомольской организации, делегатом трех съездов ВЛКСМ, членом ЦК Ленинского комсомола. Потом стал парторгом. Мне всегда нравилось работать с людьми, находиться в самой гуще общественных дел. Учиться в Военно-политическую академию имени В. И. Ленина пошел потому, что хотел глубже понять специфику политработы, приобрести фундаментальные знания по общественным наукам, без которых сегодня шагу ступить нельзя. Конечно, я понимаю, что практического опыта у меня еще недостаточно, но, кажется, некоторые уроки я усвоил. Например, такой: политработник должен быть во всем примером для личного состава. Если ты сам являешься образцом выполнения воинского долга, тогда и с других можешь спросить.

    … Прощай, хоккей. Рано или поздно это должно было случиться, но лучше, чтобы это произошло и не рано, и не поздно. Мой час пробил, я ухожу со льда потому, что уже не чувствую в себе тех сил, которые положено иметь первому вратарю. А вторым я никогда не был.

    Я покидаю лед с сознанием выполненного долга. И дело даже не в тех наградах, которые завоеваны. А дело в том, что все эти годы я честно и добросовестно служил своему клубу, своей сборной, нашему советскому спорту.

    Я много раз был участником торжественных церемоний, когда в честь наших побед над стадионами разных стран взвивался алый стяг и звучал величавый Гимн Советского Союза. В эти минуты на глаза накатывались слезы. Мы ощущали свою принадлежность к великой Советской стране, великому нашему народу, земле нашей — вот где черпали мы силы для славных побед.

    Рядом всегда были друзья, и это тоже великое счастье — быть участником коллективных свершений.

    Судьба подарила мне талантливейших наставников: все они — от А. В. Тарасова до В. В. Тихонова— оставили значительный след в моем спортивном и человеческом становлении.

    Низкий поклон болельщикам, которые все эти годы тепло поддерживали меня, как бы делились со мной своей силой, верой, оптимизмом. Кто бы я был без всех вас, друзья?!

    Я всматриваюсь сегодня в свое прошлое, перебираю в памяти эпизоды громких хоккейных поединков, вновь ощущаю на губах соленый пот «невидимых миру» тренировок. Все было и все это навсегда останется со мной.

    Вместо эпилога


    Летом 1984 года я объявил о своем решении покинуть лед. С тех пор минул год. Самый непривычный год в моей взрослой жизни, потому что многое мне пришлось начинать как бы заново, с чистого листа. Трудно было стоять в воротах под градом шайб, но это являлось моим ежедневным, а потому привычным занятием на протяжении двух десятилетий. Теперь наступала другая жизнь и пришли другие, новые трудности.

    Итак, что было потом…

    Мы расстались с вами, читатель, в тот момент, когда я переживал нелегкие дни прощания со спортом. Правда, отдыхать долго не пришлось, потому что уже летом 84-го Виктор Васильевич Тихонов попросил меня помочь подготовить к Кубку Канады вратарей сборной СССР. Я с радостью согласился.

    Тренировались мы по полтора часа каждый день, и я постарался передать ребятам все свои секреты, все упражнения и приемы. Рассказывал, как по глазам нападающего угадать, куда он в следующую секунду сделает бросок. Делился тонкостями психологической настройки. Говорил об интуиции, без которой вратарь не может рассчитывать на успех. Ребята тренировались охотно и быстро усваивали мои уроки. Может быть, в том, что Володя Мышкин затем был признан лучшим голкипером Кубка Канады, есть хоть маленькая, но и моя заслуга.

    Осенью я с головой ушел в новые заботы. Сначала исполнял должность старшего инструктора политотдела ЦСКА по международным связям, затем был назначен замполитом отдела спортивных игр. Оба поста, может, и невелики в масштабах всего нашего армейского спорта, но — могу вас заверить — очень ответственные.

    Первое время я по двенадцать часов в день крутился, помогая обеспечивать проведение международных соревнований. Пусть это и не отвечало профилю моей «академической» подготовки политработника, но грех было жаловаться: многочисленные и разнообразные обязанности старшего инструктора по международным связям позволяли глубоко вникнуть в спортивно-организационные проблемы, овладеть обширным кругом практических навыков, без которых мне впоследствии пришлось бы очень туго. Тогда же решил всерьез заняться изучением английского языка, по вечерам мчался к преподавателю, исправно зубрил новые слова и правила. Сколько раз во время зарубежных поездок я жалел о том, что не знаю языка. А почему раньше не учил? Тут не лень. Углубление в чужой язык требует концентрации внимания, я же тогда был целиком сосредоточен на хоккее, он отнимал все силы без остатка.

    Спустя несколько месяцев мои обязанности стали несколько другими, хотя и не менее трудными. Замполит отдела спортивных игр несет ответственность за всю политико-воспитательную работу среди представителей девяти видов спорта — хоккея, футбола, волейбола, баскетбола и т. д. Сами видите, что эти виды, как говорится, на виду. Один футбол чего стоит… В прошлом году армейские футболисты были вынуждены покинуть высшую лигу — это стало итогом кризиса, в котором длительное время пребывала команда. Теперь дело надо исправлять.

    В апреле 1985-го я был командирован на юг, где футболисты завершали свою подготовку к сезону. Мне хотелось пожить вместе с ребятами, увидеть их вблизи, почувствовать сильные и слабые стороны команды. Точнее сказать, это пока была еще не команда в том значении, в котором я привык воспринимать родной хоккейный коллектив — с его многолетними традициями, преемственностью поколений, трепетным отношением каждого игрока к чести армейского клуба. Большинство футболистов в этом сезоне впервые надели майки с эмблемой ЦСКА, они пришли к нам из многих городов. Теперь этим, таким разным парням предстояло сплотиться в коллектив, который должен возродить былую славу армейского футбола. Общее у них пока только одно — молодость (средний возраст команды — 22 года), да и мастерством, пожалуй, каждый не обделен. Но будь хоть все они мастерами под стать Пеле, а игра не пойдет, если не сложится настоящий коллектив.

    Вера нужна: игроков — друг в друга, тренеров—в игроков, а всей команды — в большую цель. Без веры как без души.

    Тогда, на юге, я и пытался, как мог, разжечь огонек этой веры. Конечно, больше всего рассказывал ребятам о победных хоккейных традициях. Об уроках Тарасова, о наших комсомольских собраниях перед главными испытаниями, о стенгазете, встречах с болельщиками, дружбе нашей, умении терпеть боль и биться до последнего. Я видел, что особое впечатление на футболистов производят рассказы о мужестве моих товарищей. Когда я вспоминал о том, как, бывало, ребята сражались на льду, будучи тяжело травмированными— с переломами, ушибами, разрывами связок, — как после некоторых матчей сразу по несколько человек в госпиталь увозили, когда я рассказывал об этом, то порой недоверие читал в глазах у своих слушателей, дескать, не может такого быть. Но это было! И если молодые армейские футболисты не только поверят мне, но и сделают соответствующие выводы лично для себя, тогда и им станут рукоплескать трибуны.

    Сезон 1984—1985 годов трудно сложился и для хоккейной команды ЦСКА. Значительно ослабли защитные порядки команды: ушел я, два месяца из-за травмы не выступал Фетисов. Травмы преследовали Дроздецкого, Васильева, Зубкова, Герасимова, Бабинова. С другой стороны, у армейцев появился весьма грозный соперник в лице столичных динамовцев, которых стал тренировать наш бывший наставник Ю. Моисеев. Юрий Иванович первым делом подтянул там дисциплину, вселил уверенность в игроков, сумел разжечь их самолюбие, хорошие победные амбиции. Моисеев прошел школу Тарасова и Тихонова, для него в хоккее нет тайн, а своих новых питомцев он нацеливал только на первое место.

    Борьба между ЦСКА и «Динамо» получилась интригующей. Динамовцы лидировали все время и были, как никогда, близки к золотым наградам первенства СССР. Но на финише их не хватило. Все же потенциал у нас повыше. ЦСКА свел с ними вничью (2:2) предпоследний матч, а через два дня буквально разгромил бело-голубых — 11:1. Я по-человечески очень сочувствовал Мышкину: он стабильно отстоял весь сезон — и вот такой финал… Свои игроки оставили его прямо-таки на растерзание армейцам. Для вратаря подобный счет может обернуться тяжелой психологической травмой.

    Решающий поединок состоялся в Киеве. Для того чтобы стать чемпионом СССР, ЦСКА должен был обязательно победить местный «Сокол». Я был с командой и видел, как все волнуются. Длинная дистанция чемпионата осталась позади. Только один матч… И этот матч все решает. Давненько ЦСКА не оказывался в такой острой ситуации на финише первенства СССР.

    После первого периода армейцы проигрывали со счетом 1:3. Но потом заиграли по-чемпионски — в тот хоккей, которым всегда славился наш клуб: вихревой, комбинационный, смелый…

    Спустя три периода моих товарищей фотографировали на площадке как чемпионов Советского Союза. Впервые за много лет без меня.

    Иногда спрашивают: не хочу ли я вернуться на лед? Отвечаю определенно — нет, такого желания за весь год у меня ни разу не возникало. Это ушло, отболело совсем и навсегда. Видно, с избытком хватил я хоккея. Через край.

    Учусь болеть, то есть наблюдать за хоккейными матчами со стороны. Не удивляйтесь, именно учусь, потому что раньше я всегда видел игру либо из своих ворот, либо — что было редко — со стороны скамейки запасных. Это разные вещи: быть участником (даже запасным) и быть зрителем.

    Впрочем, обыкновенным зрителем мне, по-видимому, никогда не стать: все время по привычке анализирую действия игроков, особенно вратарей и защиты, вижу ошибки, думаю, как сам бы сыграл в тех или иных ситуациях. Страшно переживаю, когда на льду ЦСКА или сборная, с таких матчей ухожу буквально больным, даже если наши побеждают с крупным счетом. Мне говорят: чего волноваться, смотри и радуйся, как другие. Пробовал — не могу. Во всяком случае, пока не могу.

    Сидя на трибуне, я, кстати, делаю для себя некоторые открытия. Раньше, к примеру, воспринимал шум зрителей, как нечто однородное, безликое. Вслушиваться в какие-то отдельные голоса или выкрики я не мог, это исключалось абсолютно. Попросту говоря, я «выключал» все, что не относилось непосредственно к игре, все, в том числе и гул трибун. Теперь, когда сам нахожусь рядом с обычными зрителями, в гуще зрителей, слышу их реплики, возгласы, мнения, теперь я лучше понимаю, насколько они разные — по культуре «боления», по видению игры. Да, да, из одного сектора два болельщика могут видеть два совершенно разных хоккея. Один впитывает в себя всю игру целиком, а переживая за свою любимую команду, не упустит случая порадоваться и удачной комбинации соперников, по достоинству и объективно оценить их меткие броски, грамотные действия в защите, азарт в атаке. Другой болельщик будто бы видит не весь хоккей, а только ту его часть, которая связана с игрой «его» клуба. У него словно шоры на глазах. Арбитр у такого болельщика всегда свистит только в пользу соперника, грубит только соперник, а весь хоккей сводится лишь к одному — победе его любимцев.

    Не по душе мне этот второй зритель. Надо уметь радоваться игре, ведь это именно игра и ничто другое. Когда мы в Канаде красиво обыгрывали хозяев, местные болельщики устраивали нам овации — они понимали толк в первоклассном хоккее и, как ни обидно было им за своих, отдавали должное мастерству гостей.

    В Москве «болеть» вообще, по-моему, разучились. Бывает, трибуны переполнены, а тишина во время матча стоит такая, будто не хоккей пришли смотреть, а балет. Порядок порядком, и эмоции через край, конечно, не должны выплескиваться, но хоккеистам скучно играть, когда их не поддерживают. Скучно!

    Да, пришлось мне в этом сезоне поболеть… Вволю… Одна Прага чего стоит, мировой чемпионат, который там проходил.

    Как член юниорской комиссии Международной федерации хоккея, я прилетел в столицу Чехословакии для участия в работе комиссии. Был конец апреля, только что завершился предварительный турнир мирового первенства, который, как известно, наши хоккеисты прошли без единой осечки. Сойдя с трапа самолета, я услышал то и дело повторяемые слова: «Советские хоккеисты на голову сильнее всех, их досрочно следует считать чемпионами».

    — Поздравляем, Владислав, — сказали встречавшие меня в аэропорту чехословацкие друзья.— Поздравляем с победой ваших. Равных им здесь никого нет.

    Я был вполне согласен с этими словами, досрочные поздравления не казались мне комплиментами. Каждому было ясно, что сборная Советского Союза по всем показателям превосходит соперников — для того, чтобы в этом убедиться, даже не требовалось разбираться в тонкостях игры. Мышкин в предварительном турнире меньше всех пропустил, Макаров больше всех забил. Сборная СССР единственная из всех команд не потеряла ни одного очка. Она выглядела грозно.

    Правда, меня насторожило то, что команда ЧССР заняла четвертое место, а это автоматически делало ее нашим соперником в первом же финальном матче. Два раза подряд чехословацкие хоккеисты почти никогда не проигрывают. Я мигом вспомнил мировое первенство 1983 года в ФРГ, когда в предварительном турнире они нам уступили, а в финале матч завершился вничью — 1:1. Я опять недобрым словом помянул систему проведения турнира, которая явно не выявляет сильнейшую сборную и выгодна тем, кто играет нестабильно, со срывами.

    Но, впрочем, эта мимолетная озабоченность быстро уступила место оптимизму, когда я увидел ребят — жизнерадостных, полных сил и веры в успех. Только Тихонов пожаловался на плохое судейство, других проблем не было.

    Что касается некачественного судейства, то я и сам еще в Москве, наблюдая за матчами по телевидению, обратил на это внимание. Уровень работы арбитров был не просто низким — безобразным. Такого я еще не видел. Тон задали американский и канадский арбитры, разрешившие захваты соперника руками — этим грозным приемом тут же воспользовались те хоккеисты, у кого не хватало мастерства. Пострадала же от такого «либерализма» прежде всего наша сборная.

    — Тяжело, Владик,— сказал Виктор Васильевич,— но когда нам было легко? Ты же знаешь, что против нас все играют с утроенной энергией.

    В тот же вечер я посмотрел вместе с командой фильм в Доме советской науки и культуры, потом ребята меня завезли в «Парк-отель», а сами отправились в «Интернационал», где всегда останавливается сборная СССР. Условились встретиться завтра после матча с хозяевами.

    А на следующий день произошло то, чего не ожидал никто — во всяком случае в нашем лагере. Проиграв со счетом 1:2, советские хоккеисты сразу оказались в очень сложном положении.

    Драматически складывался тот поединок. Уже на 7-й минуте Мышкин далеко, очень далеко выкатывается из ворот на Ружичку, потом начинает пятиться назад, вдруг почему-то падает и… Ружнчке не остается ничего другого, как забросить шайбу в пустые ворота. Досадно, конечно, но бывает. Вперед! Всем — вперед, на тотальный штурм соперника — такую команду, вероятно, отдали наши тренеры. Однако спустя пять минут — еще один удар: из-за оплошности защитников шайба вновь влетает в сетку ворот нашей сборной. Фора в два гола в такой встрече? Непростительно…

    Соперник и не простил. Чехословацкие тренеры тут же мгновенно перегруппировали силы, построив все дальнейшие действия своих спортсменов по системе 1—4, то есть ушли в глубокую и надежную защиту. Они поняли, что теперь требуется только одно: во что бы то ни стало удержать счет. Любой ценой.

    Наши же стали спешить. Время таяло. А когда спешишь, то невольно делаешь ошибки. Отыграли второй период — ничего не получалось. Пошел третий, и тут наконец Хомутов забивает ответную шайбу. Чехословацкие хоккеисты к этому времени уже не играли в хоккей, а только разрушали атакующие построения наших, не давали им играть. Что ж, их можно было понять. Еще вчера не имея, по существу, шансов на победу, они сейчас почувствовали себя совсем рядом с золотыми медалями.

    Так, со счетом 1:2, и закончился этот матч в Праге.

    А мне припомнилась Вена, мировое первенство 1977 года. Как похоже все. Восемь лет назад нас тоже досрочно поздравляли и уверяли, что достойных соперников у нас нет. Мы тогда, на старте, буквально разгромили канадцев— 11:1, убедительно переиграли чехословацкую команду — 6:1, словом, так же, как здесь, в Праге, завоевали прочную репутацию единоличных лидеров. Оставалось в четырех предстоящих матчах взять всего три очка и — чемпионы. Подсознательно каждый игрок уже чувствовал себя победителем, уже ощущал на груди приятную тяжесть золотой медали.

    Это и подвело нас. Три матча из четырех мы тогда проиграли. Три из четырех! Дважды уступили шведам, один раз команде Чехословакии и в итоге остались только с «бронзой». Это самая большая сенсация, может быть, за всю историю мировых чемпионатов. Вот к чему приводит расхолаживание. Я и сейчас, спустя восемь лет, думаю, что в Вене мы были намного сильнее всех, но…

    Так что же, забыт тот урок? Похоже, забыт. В Праге проиграли хозяевам, затем проиграли канадцам и с позиции лидера откатились на третье место. Опять парадокс: явно сильнейшая сборная, самая сильная из всех, довольствуется «бронзой».

    Я не хочу здесь заниматься разбором причин, которые привели к неудаче, об этом довольно подробно писалось в периодической печати. Ограничусь несколькими замечаниями. Во-первых, что бы там ни говорили, а неудача носит все-таки относительный характер, третье место отнюдь не отражает реальную силу советского хоккея. Во-вторых, я категорически не согласен с теми, кто критиковал наших тренеров за неумение подстроиться к существующей системе розыгрыша, призывал их, что называется, выгадывать очки, беречь силы, не во всех встречах играть на победу. Нет, это не в духе советского хоккея, не наш это принцип. Да, верно, не хватило пороху, не все хоккеисты в решающих матчах показали максимум возможного, не чувствовалось в игре команды на финише былой свежести, но это проблемы, относящиеся скорее к организации тренировочного процесса, чем к соревновательной стратегии.

    Нет слов, обидно: уступили Кубок Канады, теперь отдали «золото» мирового первенства. Но спорт есть спорт, и не для того тренируются наши соперники, чтобы вечно быть вторыми и третьими. Опять-таки вспомню Вену: после той осечки советский хоккей восемь лет не знал поражений (не считая Лейк-Плэсида). Будет и теперь так — я убежден в этом. Обязательно будет!

    Вот на этой оптимистической ноте позвольте мне и поставить точку. Пока поставить. Я ушел со льда, но жизнь продолжается, а значит, впереди у нас новые встречи.

    1985 год


    Дочитали статью до конца? Пожалуйста, примите участие в обсуждении, выскажите свою точку зрения, либо просто проставьте оценку статье.

    Вы также можете:

    • Перейти на главную и ознакомиться с самыми интересными постами дня
    • Добавить статью в заметки на: Добавить эту статью в TwitterДобавить эту статью ВконтактеДобавить эту статью в FacebookПоделиться В Моем Мире

    • 0
    • 06 декабря 2012, 07:46
    • kuzmin

    Комментарии (0)

    RSSсвернуть / развернуть

    оставлять комментарии можно только в полной версии сайта

    Специальные предложения


    Резиновая плитка для пола «Модуль»

    Вулканизированная резина для пола в тренажерном зале обладает исключительной прочностью и укладывается как полы для занятий штангой и спортивные мобильные тяжелоатлетические площадки на улице. Покрытие не крошится и не впитывает влагу, это литая вулканизированная резина, не крошка! Покрытие послужит незаменимым полом в ангары для хранения мотоциклов, снегоходов, лодок, гидроциклов, катеров и яхт…

    Резиновое покрытие Трансформер «ЗЕРНО»

    Уникальное напольное покрытие из резины для быстрой и самостоятельной сборки пола в гараже. Полы в личном гараже Вы можете собрать своими руками, без привлечения строителей. Удобный предустановленный замок, позволит произвести монтаж резиновых плит без применения клея. Покрытие устойчиво к шипам, износу и проливу технических масел и бензина…

    Модульная плитка ПВХ для пола

    Модульная плитка ПВХ для пола в гараж, автосервис, цех, торгово-развлекательный центр, офис, фитнес и тренажерный зал, зрительный зал кинотеатра, склад. Модульные плитки ПВХ настолько просты в монтаже, что не требуют специальных навыков для своей установки. Неподготовленный человек может собрать более 100 кв.м. напольного покрытия за один рабочий день. Для сборки не требуется клей, цемент и другие крепежные материалы...


    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    Смотреть все предложения...

    Новостная сеть блогов MyWebS - это всё самое актуальное: основные мировые новости, лучшие фотографии из последних новостей. А также просто полезная и занимательная информация: о событиях в России, о достижениях в мире технологий, о загадочном и непостижимом, об исторических фактах и просто о знаменательных событиях.

    © Copyright 2010–2020