Лагерь смерти «Саласпилс»
Память История и события

    Латвийские историки заявляют, что Саласпилсский лагерь, не более чем «воспитательно-трудовой», то есть по-сути, та же тюрьма, в которой и «погибло-то всего-ничего» — 2 тысячи человек (согласно «историку» Х. Стродсу — это официальная позиция латвийской истории). Другие, например, руководитель центра документирования (!) последствий тоталитарных режимов, говорят, что в Саласпилсе «не был убит ни один человек». Согласно последнему, это был «пересылочный лагерь», куда «в порядке соблюдения конвенции от 1907 о ведении войны, которая предусматривает перемещение гражданского населения из мест боевых действий, переправлялись целые семьи из фронтовых районов Украины и Белоруссии».

    Что означало нацистское «соблюдение конвенции о перемещении», можно узнать из следующего свидетельства.

    К началу июля 1944 года было принято решение о ликвидации Каунасского концлагеря. Комендант всех концлагерей в Литве оберштурмбанфюрер Гёке вызвал к себе бывшего главу «Совета старейшин» и объявил ему:

    «Мы хотим избавить евреев от опасности оказаться в прифронтовой зоне… Каунасские евреи будут размещены в хорошо организованных лагерях в Германии, в стране высокой цивилизации и культуры. Это будут даже не лагеря, это — образцовые лагеря… поэтому вы должны убедить евреев не прятаться. А собраться в назначенном месте для эвакуации. Мы желаем добра всем евреям…»

    Началась облава. Всех, кто сопротивлялся отправке в Германию, расстреливали на месте. Все места, где могли скрываться евреи, — подвалы, погреба, чердаки, — забрасывали гранатами, дома обливали бензином и поджигали. Все схваченные в ходе этой «акции» узники лагеря были разбиты на колонны и отправлены на Запад. Число их оказалось меньше, чем при последней переписи, и Гёке приказал продолжить облавы.

    Так чем же был Саласпилс — расширенной полицейской тюрьмой или лагерем смерти?

    Ответ на этот вопрос могут дать сохранившиеся документы. Однако, как заявляют сами латвийские «исследователи» — документов почти не сохранилось. Это правда — вместе с уничтожением лагеря, осенью 1944 года, избавлялись и от документальных свидетельств.

    Но, к счастью, есть достоверные свидетельства, с помощью которых можно, хотя бы приблизительно, представить реальность тех дней. Есть и свидетельства выживших. Тогда ещё детей.

    Строительство лагеря было начато в октябре 1941 года близ одноименного поселка. Немецкое название, данное лагерю — Кайзервальд, однако известен он стал, как лагерь Саласпилс.

    Как сообщал командир эйнзатцгруппы «А», действовавшей на территории Латвии, Шталекер в очередном отчете: «С декабря 1941 года из рейха [...]поступают транспорты с евреями. Из них 20 000 были направлены в Ригу [...]Строительство лагеря идет при участии всех евреев и [...]весной все эвакуированные евреи, которые переживут зиму, могут быть собраны в этом лагере». В строительстве лагеря были задействованы и евреи из Рижского гетто.

    Первыми узниками Саласпилса стали граждане Германии, Австрии. Чехословакии, Польши и других оккупированных стран, в основном евреи и антифашисты.

    Как показал на суде Йекельн, шеф полиции и СС в Прибалтике: «В Саласпилсский концлагерь прибывало по два-три эшелона с евреями каждую (!) неделю. По мере поступления эти партии ликвидировались. Так беспрерывно продолжалось с декабря 1941 года по середину 1942 года. В каждом эшелоне насчитывалось не менее тысячи человек. Я предполагаю, что всего нами было расстреляно до 87 тысяч евреев, прибывших в Саласпилсский лагерь из других стран». Так же, Йекельн заявил, что «из общего количества арестованных мы очень многих, кого не в состоянии были привлечь работать на себя, расстреливали».

    Слова Йекельна позволяют утверждать, что точной документации в лагере не велось, к чему очень часто аппелируют латвийские историки. С мая 1942 года в лагерь стали доставлять заключенных из Рижской центральной тюрьмы, латышских антифашистов, советских военнопленных, а с 1943 года также и цыган.
    Фюреру и рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру, главная ставка.

    11 июля 1941 года во вновь освобожденной Латвии впер­вые собрались представители различных слоев и профес­сий, чтобы выразить признательность всего латышского народа славной немецкой армии и всем немцам, участвовавшим в освобождении Латвии, и особенно — великому, победоносному предводителю немецкого народа и всех индогерманских наро­дов Адольфу Гитлеру.

    Надежды всего латышского народа участвовать в освободи­тельной борьбе Европы мы возлагаем на решение Адольфа Гитлера.

    Латышский народ полон решимости участвовать в строи­тельстве новой Европы и с покорностью ждет соответствую­щего решения Адольфа Гитлера.


    Альфред Валдманис, руководитель делега­ции;
    полковник-лейтенант Виктор Деглав, делегат;
    Густав Целминь, делегат

    Официальная латвийская историография также не признает в истории концлагеря массовых убийств детей. Она отрицает и то, что в лагере было множество детей. Однако наиболее печальную известность этот лагерь получил именно из-за отдельного содержания детей.

    Детей в лагере держали отдельно от родителей. Некоторых из них продавали хозяевам хуторов для «трудового использования» — стоимость одного ребенка составляла от 9 до 15 оккупационных марок. Ослабевших детей, на которых не нашлось покупателя, просто расстреливали.

    Также, врачи концлагеря использовали детей-заключенных для проведения медицинских опытов, например испытания различных ядов, или для получения донорской крови, направлявшейся затем в госпитали, где лечились офицеры СС. Ежедневно, у каждого ребенка забиралось до полулитра крови, вследствие чего дети быстро погибали. Всего в лагере такой процедуре было подвергнуто 12 тысяч детей, у которых было взято более 3500 литров крови. Мученической смертью погибли не менее 7 тыс. советских детей (всего до 12 тысяч), частью сожженных, а частью захороненных на старом гарнизонном кладбище у Саласпилса.


    Сюда же, в Саласпилс, иногда доставляли для расстрела советских военнопленных из шталага 350, расположенного в Риге и других лагерей. Около Саласпилса обнаружено одно из самых массовых захоронений убитых военнопленных.

    Администрацию лагеря составляли в основном немцы. Охрана Саласпилса, вахтенная служба пулеметной башни в центре лагеря и команды, непосредственно проводившие казни, состояли из солдат и офицеров Латышской полиции и Латышского легиона СС.

    Это те самые «борцы за свободу и независимость Латвии», которые сегодня маршируют в центре Риги со свастиками на рукавах, те самые «герои, которые спасали Латвию от большевиков».


    Вот свидетельства этой «геройской борьбы за независимость».

    Из Справки МГБ Латвийской ССР от 11 октября 1946 года: «Арайс и один из его ближайших помощников, бывший капитан латвийской армии Цукурс, развивали у сотрудников команды звериные инстинкты: часто хватали младенцев [...]и на виду у всех у себя на груди разрывали их». По словам некоторых очевидцев, Цукурс при этом кричал: «Дайте мне напиться крови!»

    А вот рассказ сослуживца Цукурса, офицера латвийской армии: «Однажды вечером, когда я вместе со своей группой по работе вошел в гетто, я увидел его сидящим на лошади. Он был в летной форме с пистолетом в руке и стрелял по евреям, которые были согнаны вместе».

    Одним из «аргументов» латвийских историков, который, по их мнению, свидетельствует о небольшом количестве жертв, является отсутствие захоронений. Есть известное кладбище, и все количество жертв вычисляется ими, исходя из его размеров — 2000 погибших. И никакие свидетельства очевидцев, говорящих о десятках тысяч погибших не могут на нее повлиять.

    На самом деле на территории Латвии установлено, как минимум, 58 мест массовых захоронений, где, только по предварительным данным судебно-медицинской экспертизы (в отличие, от абстрактных кабинетных выкладок латвийских псевдоисториков) составило свыше 300 000 человек.

    Саласпилс. Возле барака. Декабрь 1941 года

    К этому стоит добавить, что еще летом 1942 года рейхсфюрер СС Гиммлер приказал создать особый штаб «1005», который занимался поиском и уничтожением массовых захоронений жертв нацистского террора в «Остланде». Работы было много и до Риги штандартенфюрер СС Блобель, возглавивший штаб, добрался только к январю 1944 года.

    «В январе 1944 года, — рассказал на суде Йекельн, — ко мне в Ригу приехал из Берлина сотрудник гестапо Блобель, с сообщением, что лично от Гиммлера получил совершенно секретный приказ о сожжении всех трупов расстрелянных нами за это время на территории „Остланда“ людей [...]Блобель сообщил, что с помощью выделенных ему людей намеревается раскапывать могилы, затем складывать труппы вперемешку с дровами [...]и облив бензином, сжигать их [...]

    Миссия Блобеля была настолько секретной, что даже выданная ему команда была зашифрована номером 1089. эта команда использовала для раскопки могил опять же евреев, содержавшихся в Саласпилсском и других [...]лагерях. После окончания раскопок, евреи, участвовавшие в этом, тоже расстреливались и сжигались вместе с остальными трупами».

    Саласпилс. Декабрь 1941 года

    В октябре 1944 года, чтобы замести следы совершенных здесь преступлений, концлагерь Саласпилс был уничтожен, а его персонал — как немцы, так и латышские полицаи, — эвакуирован.

    В память о погибших в 1967 году на территории лагеря был создан мемориальный комплекс. Под траурными плитами собрана земля из 23 подобных лагерей действовавших на территории Латвии в годы оккупации.

    Воспоминание выжившего


    … Шли пешком очень долго, по направлению в сторону города Гатчи­на. Ирочку мама везла на санках, а я шёл пешком. Колонна растянулась на несколько километров. Я ревел от тяжёлой и долгой ходьбы. Вели нас под конвоем, с обеих сторон нас сопровождали солдаты, вооружен­ные винтовками. В городе Гатчина на аэродроме находился концентра­ционный лагерь для военнопленных. Выглядел он очень страшно. Большая территория была огорожена колючей проволокой. За проволо­кой размещались несколько длинных деревянных бараков, куда нас и поселили. Все лежали прямо на земле, где было постелено немного со­ломы. Бараки не отапливались, только при входе стояла большая бочка, приспособленная под печку и плиту одновременно. Эта примитивная печка не могла нагреть огромный барак. Вокруг печки размещались в основном только тяжелобольные и маленькие дети. Гатчинский аэро­дром во время войны был действующим и каждое утро всех взрослых мужчин и женщин гоняли на взлетную полосу расчищать снег. Всем взрослым, кто работал, давали два раза в день по котелку жидкой ба­ланды, детям никакой еды не полагалось. Все матери, которые имели детей, отдавали свою порцию детям, а сами оставались голодными. Ка­ждое утро из бараков выносили умерших женщин, детей и пожилых людей. Много умирало военнопленных, которые были ранены. У неко­торых солдат были очень серьезные ранения, они очень мучились и по ночам от боли сильно кричали. Ведь медикаментов никаких не было и лечения никто не проводил.

    Днем, когда все взрослые уходили на работу, мы, дети, ухаживали за больными. Мне был восьмой год и я мог уже подать раненому воды, поправить повязку, укрыть одежкой потеплее. Очень трудно было нау­читься крутить самокрутки для курящих раненых. А закрутки мы кру­тили из опавших прошлогодних листьев, которые собирали взрослые под снегом на аэродроме, приносили в барак, сушили и закручивали во что придется. Закрутить ещё было полбеды, а вот зажечь, прикурить и раскурить оказалось очень сложно и противно. Много времени и внимания я уделял своей младшей сестренке Иришке, которая постоянно плакала и просила кушать. И конечно мама старалась её накормить в первую очередь. В лагере в основном были многодетные женщины, имеющие не менее 4 детей. Им было очень сложно и, как правило, такие семьи вымирали. Так продолжалось до конца марта 1942 года. Лютая зима с мороза­ми до 40 градусов осталась позади. Нас, гражданское население, решили переправить дальше в тыл. Колонна создалась очень большая, немецкая охрана шла по бокам и сзади подгоняли отстающих. Никто не знал, куда мы идём. Люди были измучены голодом. В лагере хоть давали какую-то баланду, а здесь никакой пищи не было. Километров по двадцать за день мы проходили. Немецкие подручные – предатели Родины, надзи­ратели, вели себя очень нагло. Они требовали к себе большого внима­ния и уважения. На ночь нас расселяли в деревенских избах на полу на соломе. И такими перебежками мы, в конце концов, оказались в Кинги­сеппе. В Кингисеппе нам дали отдых три дня. Нас гнали в рабство как скот, как каторжников. Гитлеру нужны бы­ли рабы, которые пешком пройдут всю Европу и останутся в живых сильнейшие. Через две недели нас привели к городу Гдов. Но перед ним разлилась широкая река, вода которой с силой и шумом несла куски льдин. Льдины были большие, и маленькие, они то прибивались к бере­гу, то отплывали на середину реки, карабкаясь друг на друга. Немцы и надзиратели силой заставляли идти вперед через бурлящую воду, но люди упорно сопротивлялись. Некоторые смогли перебраться на противоположный берег по большим льдинам. Но многие срывались в ледя­ную воду и погибали. Люди растянулись вдоль берега, ища удобного места и способа перебраться в город Гдов. Я видел, как при переходе в брод, многих людей с силой сносило водяным потоком. Я чувствовал, что меня обязательно унесет. Я ревел и кричал, что не пойду в воду. Плакали и кричали все женщины и дети. А нас загоняли силой. Мама перекрестила нас с Ирой, взяла её на руки, а меня крепко схватила за рукав и решилась идти. Мы шли по воде, которая доходила мне до поя­са и чуть выше. Мама, неся на себе Иру, сама своим телом представляла прочную опору для меня, и мы достигли противоположного берега. Но наши вещи, которые мы тащили с собой, остались на том берегу, и мама, оставив нас, рискнула идти за ними. Вещи лежали в санках, которые мы таскали за собой, но на середине реки в бурном потоке сан­ки опрокинулись и вещи поплыли по течению. Мы замерзали, надо было двигаться. Мама побежала бегом, она умоляла меня, чтобы я не отставал. Только таким образом можно было согреться. Добежали до хутора. В дом нас не пускали, так как в доме уже было много народу. Но хозяйка сжалилась над нами. Она впустила нас в дом и затопила баню. Эта баня спасла нас. К полудню следующего дня пришел староста из соседней деревни и объявил, что через два часа всем быть на главной (базарной) площади Гдова. Если кто не выполнит при­каз немецкого командования, будет расстрелян. Есть было нечего. Мамочка, молясь и плача, обняла нас, прижала крепко к себе и пригото­вилась умирать. Я понимал, что это конец, слезы и горе душили меня, не давали мне внятно говорить, и я только тормошил маму и умолял её: «Мамочка не умирай! Не умирай…» Через какое-то время пришла наша хозяйка. Увидев такую картину, она сильно растерялась. Но мама будто ожила – Господь Бог вернул её к жизни. Мама достала из укромного местечка своё обручальное кольцо, которое она очень хранила, и отдала его хозяйке. Хозяйка за это колечко принесла много всяких продуктов: два больших хлеба, яиц и сала. Она перевела нас в дом. Дала горячего кипятку, и мы очень вкусно покушали. На следующий день собрались в дорогу. Мама тащила санки, на которых сидела Ира, а я как всегда, шел пешком рядом. Шли мы очень медленно. Мама плохо чувствовала себя, я тоже еле передвигал ноги.

    (на фотографии Толя Зубакин с сестрой Ирочкой). В начале апреля 1942 года мы с сестрой оказались в немецком при­юте города Гдова. Мама очень болела, и её увезли в какую-то больницу. Нас насильно растащили с ней. При прощании мама причитала: «Милые мои дорогие детки, не умирайте!»

    В приюте нас кормили очень плохо, но это было лучше, чем ничего. Утром нам давали сладкий чай и кусок черного хлеба 50 грамм. В обед горячий суп из чечевицы, но очень жидкий. Вечером опять чай и столь­ко же хлеба. Но стояла уже теплая погода, мы сбросили зимнюю одежду и ходили почти голые и босые. О маме мы ничего не знали. Приют переехал на другое место и месяца через два-три нам сказа­ли, что Зубакиных спрашивает какая-то женщина. Когда мы увидели эту женщину, мы не узнали в ней свою маму. Она была страшно худой, в каких-то немыслимых одёжках, похожих на лоскутки лохмотья, и всё это висело на ней. Волосы её были наголо острижены, раньше она все­гда гордилась своими длинными густыми волосами. За период болезни она завшивела, поэтому вынуждена была остричься. Мы с Ирой очень обрадовались маминому приходу. Она была ещё не здорова, но немцы посчитали, что она может уже работать и её отправляли в Германию на принудительные работы в рабство. Оказалось, она пришла с нами по­прощаться. Всё произошло совершенно неожиданно и глубоко ошело­мило нас.

    Я и сейчас не могу вспомнить, как мы прощались с мамой. Её вдруг просто с нами не стало, и, казалось, мы о ней больше ничего никогда не узнаем и не услышим. Взрослых на распределительном приемнике грузили в товарные ва­гоны, а детей, тут же грузили в другие товарные вагоны, силой вырывая из рук матерей. Многие матери не выдерживали и падали в обморок, некоторые – буквально дрались с немцами. Были и такие, которые по­крывались на глазах сединой. Детский плач и рев заглушали звуки не­мецких команд и распоряжений, матери доходили до сумасшествия. Немцы как звери, нет, не звери, а хуже зверей. Просто звери и животные не позволяют себе подобного. А эти сволочи силой вырывали ребенка у матери и при этом жестоко избивали свою жертву. Мы ещё долго надеялись, что мама придет к нам. Мы запомнили, как она билась от отчаяния, будто сама расставалась с жизнью, а мы с сестрой намертво вцепились в её юбку, как за последнюю в жизни на­дежду. Время шло. Наш приют располагался на берегу Чудского озера. В нашей группе были ребята в основном моего возраста, но Ирочку оставили со мной, так просила мама. Её последние слова при расстава­нии были: «Не разлучайте их друг от друга!» Так я с восьми лет оказал­ся ответственным за судьбу своей младшей сестры. Дети в приюте ложились спать очень рано, надеясь во сне забыться от вечного голода, болезней. Вшей, блох было столько, что и сейчас вспоминая те ужасы, волосы встают дыбом. Я каждый вечер раздевал сестренку и снимал горстями этих тварей, но их было во всех швах и стежках одежды очень много. Себя я тоже чистил, как обезьянка, от всякой нечисти постоянно. Спать я старался как можно меньше, очень боялся уснуть и не проснуться.

    В конце сентября 1942 года приют стали готовить к эвакуации. Нас привезли в Латвию в концлагерь Саласпилс в семнадцати километрах от города Риги. Как потом стало известно, немцы за годы войны унич­тожили в нем сто тысяч человек, в том числе и семь тысяч детей. Лагерь оказался настоящим городом смерти. Дети и взрослые умирали сотня­ми, а пока они были ещё живы, выкачивали из них всю кровь. У нас у всех, даже у годовалых детей, брали из вены кровь. Ежедневно из на­шего лагеря отправлялось множество ящиков с ампулами детской крови в немецкие лечебные учреждения.

    К весне 1943 года, все дети, которые ещё не погибли, были изнуре­ны до такой степени, что уже никакой реальной ценности для немцев не представляли. Мы с Ирой спаслись чудом. В это время в лагерь при­были представители международной лиги Красного креста и увидели как уничтожаются тысячи маленьких детей. Кроме того, польский жен­ский монастырь Лидзбарг – Варминьский, настоятельницей которого была монашенка Едзия Ледчинская, заплатил большие деньги нацистам концентрационного лагеря Саласпилса, тем самым выкупив из зверского плена несколько сотен детей, в том числе и нас с сестрой. Самых маленьких детей возрастом до года фашисты так и не отдали – уничтожили всех: вывозили грузовиками и затем сбрасывали в овраг. В мае 1943 года нас вывезли на подводах, которые выделил мона­стырь. Периодически останавливались для принятия пищи. Кормили нас хорошо и сытно. У некоторых детей истощенные дистрофические желудки не выдержали и они погибли. Многие дети не знали, кто они и откуда. У большинства детей на шее болтались бирки – имя, фамилия, возраст. Но кто может утверждать, настоящее ли имя значилось на де­ревянных дощечках. Ведь дети всегда остаются детьми. Ведь ими меня­лись, кидались как мячиками, снимали с умерших, теряли, и тогда под­бирали первый попавшийся, и вешали на шею себе. Безымянные дети числились под номерами. Мы неделями находились в дороге. Все были совсем завшивевшими.

    Свирепствовали тиф, дизентерия, чесотка, оспа. Многие не выдерживали страдания и погибали. Хоронили при дорогах. Так в конце мая 1943 года часть привезли и оставили в городе Шедува, Литва. Остальных повезли дальше. В городе Шедува нас, детей, в количестве 100-120 человек, размес­тили в 2-х этажном кирпичном здании на центральной площади, на кото­рой также находились Любский замок и костел Святой Анны. Разместили нас по комнатам, где стояли большие кровати с матра­цами и ватными подушками. Нас водили в баню, одели другую одежду, которую по всей видимости собрали у местного населения. Питание было трехразовое и даже давали кусочек булочки на ужин. В столовую водили по группам, а перед принятием пищи нас заставляли читать мо­литву «Отче наш». Дети во все времена остаются детьми. Всё свободное время мы проводили во дворе и на улице. Нас очень интересовала новая обстановка, новый город, новые люди. Мы вслушивались в их незнако­мую речь, наблюдали за их бытом, нравами и обычаями. По всему чув­ствовалось, что это был глубокий тыл, что фронт был очень далеко, здесь не слышались бомбежки и грохот канонад.

    Здесь был другой мир. Осенью 1943 года в наш приют стали приходить посторонние дяди и тёти, которые внимательно всматривались в лица ребят, как будто изучая их. Оказалось, они приходят выбирать себе ребёнка. И с этого момента на моих глазах стали разыгрываться страшные сцены. Помню такой случай. Какие-то супруги выбрали себе мальчика че­тырех лет. Он был так рад, так счастлив, что тут же стал называть их папа и мама. А потом очень гордый повернулся к девочке, такой же крохе, как и сам, и хвастливо сказал: «Вот за мной пришли мама и папа, а за тобой никто не пришел!» Девочка сильно расплакалась и чтобы отомстить обидчику, подбежала к другой супружеской паре, которой непременно был нужен мальчик, и проронила сквозь слезы: «А вот мои папа и мама, и я тоже пойду домой!» Видимо такими горькими были её слёзы, столько надежд вложила она в слова МАМА и ПАПА, что дрог­нуло сердце супругов, и они взяли девочку. Дети каждый день с нетер­пением ждали прихода взрослых. Каждый мечтал о семье. Однажды ут­ром в приют пришли две пожилые женщины. Все дети, которые были в помещении, наперебой закричали: «Тётя, возьми меня, тётя, возьми ме­ня!»

    (на фотографии: в детском лагере смерти Саласпилс). Я тоже мечтал о счастливой жизни хоть на один денёк и поэтому вместе с другими орал и я. Обе тёти с серьезным видом стали обходить наши ряды и внимательно вглядываться в наши лица. Наши нянечки и воспитатели старались нас успокоить, но это им удавалось плохо. Отто­го ли, что я кричал громче всех или по другой неведомой мне причине, но женщины остановились около меня и я понял, что выбор пал на ме­ня. Одна из них подошла ко мне, взяла меня за руку и отвела в сторону. Шум и крик сразу прекратился. Все с большим любопытством и зави­стью смотрели на меня и на двух женщин. Женщина, которая держала меня за руку, стала разговаривать со мной и старалась освободить свою руку от моей. Но я так сильно вцепился в её руку, что она еле-еле её освободила. Мне казалось, что освободи я свою руку, то я навсегда по­теряю то, что больше никогда не приобрету. Первая женщина немного говорила по-русски, и она стала объяснять мне и воспитателям, что они хотят меня усыновить, и просят оформить соответствующие документы.

    Узнав об этом, прибежала моя сестра Ира из младшей группы и броси­лась мне на шею, рыдая. Удивленные женщины хотели уже отказаться от меня и выбрать себе другого мальчика. Но тут подошла воспитатель­ница тётя Валя и успокоила женщин, сказав, что эту девочку скоро тоже возьмут в семью и увела Ирочку в другую комнату. Мы с Ирой с самой войны не расставались, особенно когда не стало нашей мамы с нами, но желание жить в семье и понимание, что вдвоем нас не возьмут, было на тот момент сильнее других чувств. С появлением меня в доме новых хозяев жизнь круто изменилась. Если в приюте мы целыми днями были предоставлены сами себе – иг­рали, хулиганили, кто-то пытался воровать, то здесь у меня появилось столько обязанностей по дому, что и взрослый не каждый справится. Моя новая мама пыталась меня кормить вкусной и разной пищей, но меня бесконечно рвало, мой организм не принимал пищу. И так про­должалось с неделю. Через несколько дней хозяева пригласили мне док­тора, который внимательно меня осмотрел, назначил лечение лекарст­вами, а главное питание – понемногу, хотя я постоянно просил хлеба.

    Моя жизнь в новой семье началась с того, что хозяин заставил меня ухаживать за домашними животными, а в свободное время я заготавли­вал ему деревянные шпильки – гвоздики для пошива обуви, которую он делал, в том числе и для немецких офицеров. Хозяин сильно пил и часто в его доме собирались пьяные компании. Во время очередной пьянки он заставлял меня петь, плясать и веселить его пьяное общество. Выдав весь свой репертуар, какой мог, я останавливался, чтобы отдышаться и отдохнуть, но меня заставляли плясать снова и снова, доведя меня до слёз. Тогда пьяный хозяин вставал, снимал со стены широкий, толстый кожаный ремень и начинал меня им охаживать. Защитить от своего му­жа-деспота меня не могла даже хозяйка. Однажды мы с ней пошли на рынок, и я набрался смелости, попросив её зайти в приют, повидать свою сестру. И она согласилась. Мы купили на рынке всякой еды и по­шли в приют. Через какое-то время нам привели Ирочку. Она была ху­денькая и совсем не похожа не себя. Она бросилась ко мне в объятия и всё рыдала. Моя хозяйка так растерялась, что не знала, что с нами де­лать. Наша дорогая тётя Валя стала уговаривать мою приемную маму оставить меня в приюте, уверяя, что нам нельзя расставаться. Тогда моя хозяйка приняла решение взять Ирочку к нам домой в гости. Погостив у нас целый день, к вечеру хозяйка отвела её в приют. С этого дня Ирочка стала сама приходить ко мне по выходным дням.

    Прожив почти всю зиму у своих хозяев, терпя постоянные униже­ния, оскорбления и издевательства со стороны хозяина, я не выдержал и, выбрав удобный момент, ушел из дома. Дни стояли уже теплые, солнечные и я целый световой день шел пешком как можно дальше от этого дома. По ночам я забирался в стог сена или в заброшенный сарай, а днём шел всё дальше и дальше. Выручало меня знание языка, так как говорил совсем чисто по-литовски, даже без акцента. Мне с удовольст­вием подавали хлеба, яиц, молока, а иногда даже кормили обедом мест­ные жители, потому что я придумал себе легенду, что родители у меня умерли, а я скитаюсь. Через неделю я оказался не только в другом горо­де, но и в другой стране. Здесь все говорили на непонятном мне языке. Оказалось, что это Польша. Тогда я направился в обратный путь, но где-то сбился и забрёл в другую страну. Это была немецкая территория – Восточная Пруссия – Курляндия. Не зная языка, мне было очень сложно общаться. Милосты­ню почти не подавали, и я стал сильно голодать. У одного немецкого помещика я стал просить еды и заговорил по-русски. Помещик так ис­пугался, что спустил на меня целую свору собак. Я кинулся бежать, но свора догнала меня и стала рвать на части. Я отбивался, как мог. Одеж­да на мне была вся порвана, а из ран текла кровь. Когда собаки отстали, я от обиды разревелся. Через какое-то время я наткнулся на хутор и по­просился на ночлег. Хозяевами оказались литовцы, они оказали мне врачебную помощь, перебинтовали меня всего, накормили и уложили спать. Утром они мне сказали, какой дорогой идти в город Шедува и я отправился в путь. Я решил вернуться в приют, где находилась Ирочка. В небольших городах я ночевал на вокзалах и в других местах, где придётся.

    Скитал­ся я примерно месяц и на одной из станций меня забрала полиция. Оказывается, меня давно разыскивают, так как мои хозяева сразу заяви­ли о моём исчезновении. Вскоре меня привезли и вручили супругам Спрутисам. Хозяйка очень обрадовалась и стала приводить меня в порядок. Я очень боялся, что хозяин начнет меня бить, но этого не слу­чилось. Он стал относиться ко мне лучше. Вскоре я оправился и теперь самостоятельно ходил к Ире в приют и носил ей гостинцы. В приюте тоже знали о моем побеге и были рады тому, что я нашелся. Однажды днем к нам в дом пришли тётя Валя, Ира и, кто бы мог подумать, моя настоящая мамочка. Я так растерялся и не знал, что мне делать. Я даже не мог двинуться с места. И только через несколько ми­нут, придя в себя, я с рёвом радостно бросился к ней. Когда до хозяина дошло, что у него сейчас отбирают усыновленного мальчика, он устро­ил скандал, кричал, что будет жаловаться в городскую управу на то, что его обманули, и я оказался не сиротой. Не знаю, чем там дело кон­чилось, но мы все четверо ушли в приют.

    Как же жила наша мамочка эти два года и что с ней произошло? Из города Гдов её повезли на работы в Германию. В немецком го­роде Кенигсберге всех стали пересаживать на пароходы для отправки дальше через Балтийское море. Мама была очень худенькая и нездоро­вая, и её просто выкинули на улицу умирать прямо в Кенигсберге. Кое-как, найдя в себе последние силы, она добралась до вокзала, не зная, что делать дальше. Кроме того, не было никаких документов. В глубоком отчаянии она сидела на тротуаре с протянутой рукой и просила мило­стыню. Перед ней остановился немецкий офицер со своей женой. Они оба на русском языке стали расспрашивать маму кто она, откуда родом и как сюда попала. Мама как смогла, объяснила всё, что с ней произош­ло. Они пригласили её работать в своё имение. Мама ещё больше рас­плакалась, понимая, что работник из неё никакой. Но они её успокоили, посадили в машину и отвезли в ближайшую больницу. Оформив все формальности, и заплатив врачам вперед за лечение, они уехали, обе­щав, что через две недели приедут.

    Мамины спасители приехали за ней, как и обещали, и увезли её в имение. Ей выделили небольшую комнату вместе с утварью. В её обязанно­сти входило кормить и ухаживать за скотиной. Стадо было большое – 50-70 голов. Кормили её хорошо. Никаких выходных дней ни у неё, ни у других работников не было. Часто тайком она плакала, но вида стара­лась не показывать. Однажды барыня, которая хорошо знала русский язык, стала расспрашивать маму о её прошлой жизни. Рассказав ей о потере своих детей, мама опять расплакалась и долго не могла успоко­иться. В один из приездов барыня сообщила маме, что её дети Толя и Ира Зубакины, живы и находятся в немецком приюте города Шедова. Они позволили маме съездить в приют и повидаться с нами. Мама на свой страх и риск забрала нас с собой в барское имение. Она переживала, как отнесутся к такому повороту событий её хозяева. Узнав об этом, барыня подошла к маме и сказала: «Я тоже мать. Слу­чись со мной такое, я бы поступила также. Живите, работайте, хлеба у нас хватит и на Вас и на ваших детей». Так мы жили до июля 1944 года до прихода Советских войск. За не­делю до прихода наших войск все помещики зашевелились. Хозяева ежедневно возами увозили куда-то своё добро и ценные вещи. Мамины господа теперь стали приезжать в имение чуть ли не каждый день. От них мы узнавали о событиях на фронте, но вскоре уже сами слышали день и ночь артиллерийскую канонаду. Однажды в один из приездов хозяева зашли к нам в комнату и стали прощаться, сказав, что больше они не приедут, что русские войска совсем близко и скоро будут здесь.

    И действительно, часто в небе появлялись самолеты с красными звезда­ми на крыльях. Ночью, числа 17 июля 1944 года, послышался грохот и рёв проходящих наших танков. Мы, все мальчишки, счастливые, бежали к танкистам, обступали танки и забирались на них. Вскоре за танками появились наши солдаты. На машинах везли пушки, войска двигались несколько дней и ночей. Все дороги были забиты машинами и повозка­ми. Тихо, без боёв прошли наши передовые части на запад. Нас освобо­ждал 82-й Гвардейский полк. В нашей усадьбе организовали военный госпиталь. Мама и мы как могли помогали ухаживать за ранеными. Умирало очень много боль­ных. Все валились с ног от усталости. Есть поговорка: «На войне детей не бывает». И это верно. О том, что окончилась война, мы узнали только 15 мая.

    Великая Отечественная война не должна быть забыта не только для того, чтобы не случилось более страшного, но и чтобы люди помнили, что человек способен на многое, а главное, чтобы никогда не терял веру в себя.
    Источник: 2w.su



    Дочитали статью до конца? Пожалуйста, примите участие в обсуждении, выскажите свою точку зрения, либо просто проставьте оценку статье.

    Вы также можете:

    • Перейти на главную и ознакомиться с самыми интересными постами дня
    • Добавить статью в заметки на: Добавить эту статью в TwitterДобавить эту статью ВконтактеДобавить эту статью в FacebookПоделиться В Моем Мире
    • Добавить на Яндекс

    • 0
    • 07 февраля 2012, 10:25
    • varnava

    Специальные предложения


    Резиновая плитка для пола «Модуль»

    Вулканизированная резина для пола в тренажерном зале обладает исключительной прочностью и укладывается как полы для занятий штангой и спортивные мобильные тяжелоатлетические площадки на улице. Покрытие не крошится и не впитывает влагу, это литая вулканизированная резина, не крошка! Покрытие послужит незаменимым полом в ангары для хранения мотоциклов, снегоходов, лодок, гидроциклов, катеров и яхт…

    Резиновое покрытие Трансформер «ЗЕРНО»

    Уникальное напольное покрытие из резины для быстрой и самостоятельной сборки пола в гараже. Полы в личном гараже Вы можете собрать своими руками, без привлечения строителей. Удобный предустановленный замок, позволит произвести монтаж резиновых плит без применения клея. Покрытие устойчиво к шипам, износу и проливу технических масел и бензина…

    Модульная плитка ПВХ для пола

    Модульная плитка ПВХ для пола в гараж, автосервис, цех, торгово-развлекательный центр, офис, фитнес и тренажерный зал, зрительный зал кинотеатра, склад. Модульные плитки ПВХ настолько просты в монтаже, что не требуют специальных навыков для своей установки. Неподготовленный человек может собрать более 100 кв.м. напольного покрытия за один рабочий день. Для сборки не требуется клей, цемент и другие крепежные материалы...


    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    Смотреть все предложения...

    Новостная сеть блогов MyWebS - это всё самое актуальное: основные мировые новости, лучшие фотографии из последних новостей. А также просто полезная и занимательная информация: о событиях в России, о достижениях в мире технологий, о загадочном и непостижимом, об исторических фактах и просто о знаменательных событиях.

    © Copyright 2010–2018