Константин Симонов: Восьмое ранение («Красная звезда» от 24 марта 1943 года)
История и события

    У казаков
    Восьмое ранение он получил в песках под Моздоком. Был очень холодный ноябрьский день. Ещё ночью задул сильный ветер с Каспийского моря и продолжал дуть весь день, сметая с песчаных горбылей снег, засыпая колючей порошей пушки, забиваясь под воротники шинелей .

    Был день, как день, — обычный, один из тех, к которым за полтора года войны Корниенко уже привык и не находил в них ничего особенного. С утра было тихо, к полудню немецкие артиллеристы начали ловить его батарею, но не поймали. Потом стоявший слева полк атаковало несколько танков. Корниенко открыл огонь и поджёг один танк, остальные ушли. Потом часов до пяти вечера опять было тихо. А в пять часов вечера на батарею налетели бомбардировщики, и где-то совсем рядом с Корниенко раздался взрыв. Он очнулся в полевом госпитале. Открыв глаза, он увидел над собой знакомое лицо врача, у которого один раз уже оперировался, и попросил, чтобы ему дали стопку водки. Врач не удивился этой просьбе, он сам считал, что перед обработкой раненого водка часто бывает не хуже чего-нибудь другого. Но Корниенко он отказал:

    — На этот раз нельзя, — сказал он. — У вас ведь рана в живот.

    — Ну, не надо, — покорно ответил Корниенко и снова потерял сознание от боли, как только ему начали промывать рану.

    Сознание окончательно вернулось к нему только в большой прохладной комнате с высоким белым потолком и двумя длинными рядами кроватей.

    — Сестрица, — сказал он и удивился, что сестра, бывшая рядом, не слышит. — Сестрица, — почти крикнул он.

    Тогда сестра медленно повернулась, словно до неё долетел едва слышный шопот.

    — Что город? — спросил Корниенко.

    — Ереван, — сказала сестра.

    В окне виднелись крыши соседних домов — все в жёлтых пятнах и бликах от южного солнца. Он попытался приподнять голову с подушки, потому что снизу в окно ему было видно очень мало, но сестра сказала:

    — Не надо, лежите тихо. Вам сейчас опять будут делать переливание крови.

    Ему ещё два или три раза делали переливание крови. Всего, как сказал ему доктор, в него, влили почти два литра крови.

    — Два литра крови, — после последнего переливания сказал доктор, весёлый, черноусый, начинающий толстеть армянин. — Два литра нашей, армянской крови. Здоровая, хорошая кровь. Ты ещё будешь молодцом, дорогой. Потолстеешь, твоему коню будет ещё тяжело тебя возить.

    Вспомнив о коне, Корниенко попросил принести его документы, среди которых была фотография его коня Зорьки, сделанная полгода назад одним заезжим фотокорреспондентом. Когда ему принесли документы, он показал доктору фотографию. Конь стоял на скале, около купы деревьев, и было хорошо видно, какой он весь поджарый, крепкий, подобранный.

    — Вот конь, — сказал Корниенко врачу, не добавив от себя никакой похвалы, потому что было достаточно взглянуть на эту фотографию, чтобы видеть, что такой конь в похвалах не нуждается.

    Но доктор, очевидно, никогда не бывший кавалеристом, с деланным сочувствием непонимающего в этом человека сказал:

    — Ничего, хорошая лошадка, — и, бережно положив карточку около Корниенко, пошёл к следующему больному.

    «Хорошая лошадка», не понимает, — сказал про себя Корниенко, и, дотянувшись до фотографии, поднёс её близко к глазам. — Разве можно сказать, что это хорошая лошадка! Это же трофейный конь арабских кровей, во время разведки взятый у офицера. Да ещё как взятый?! Лихо взятый!»

    Он долго смотрел на фотографию. Был он холост и бездетен и должно быть оттого любил лошадей ещё больше, чем остальные кавалеристы. Эта фотография была единственной, которую он возил в своём бумажнике. Правда, и его товарищи часто за дружеской беседой, после выпитой рюмки, когда из карманов гимнастёрок непременно вынимаются фотографии, часто показывали вместе со снимками своих жён и детей и фотографии любимых коней, но у Корниенко была только одна эта фотография и поэтому он её особенно ценил. Он положил её под подушку и потом, когда его кто-нибудь навещал, если человек ему нравился, обычно показывал эту фотографию.

    Собственно говоря, он сначала не думал, чтобы в этом далёком городе кто-нибудь мог его навестить. Но его навещали. Один раз приходили школьники, другой раз зашёл однополчанин, с которым он служил ещё в мирное время под Кишинёвом и который после ранения отдыхал здесь. Три раза заходили его навещать женщины, которые отдали ему свою кровь. Два раза они приходили все втроём, шумно и весело, и приносили ему разные вкусные вещи, которые, однако, доктор пока запретил ему есть. На третий раз пришла только одна — высокая девушка армянка, очень красивая, но такая бледная, что ему вдруг стало как-то неловко от того, что именно она дала ему свою кровь. Должно быть, поэтому он первым спросил, как её здоровье. Она удивлённо сказала:

    — Хорошо.

    — Вы мне бледной показались, — сказал Корниенко, — поэтому я вас спросил.

    Девушка, поняв, очевидно, его мысль, стоявшую за этим вопросом, заторопилась сказать, что она всегда такая бледная, — южанка, а бледная, и даже загар её не берёт. Девушка села около него. Они помолчали несколько минут. Потом он спросил, как её зовут. Она сказала, что её зовут Аннуш. Разговор опять оборвался. Корниенко было приятно, что она сидит вот здесь, рядом с ним. В сущности он бы мог о многом ей рассказать; если бы сидел рядом кто-нибудь из товарищей, то он наверное сразу бы вспомнил не один десяток фронтовых историй. Но то, что это было в тылу, в госпитале, и то, что перед ним сидела девушка которая могла бы воспринять разные невероятные истории, какие он мог рассказать ей, как пустое бахвальство, — всё это удерживало его от рассказов.

    — Расскажите что-нибудь о себе, — попросил он.

    Она смутилась, Ей давно сказали в госпитале, что вот этот бледный, усталый человек, лежащий перед ней, ранен уже в восьмой раз, что он награждён тремя орденами Красного Знамени, что он и есть именно один из тех, которых как раз и называют героями. Но он молчал и ничего не говорил о себе. Так что же она могла рассказать ему — простая девушка, только недавно кончившая десятилетку и ещё ничего не видавшая в жизни? Молчание становилось тягостным, и она, запинаясь, стала говорить о том, как в последние годы жила каждое лето в совхозе у отца, как она после работы часто гуляла по вечерам и каталась верхом. Корниенко внимательно слушал, потом вдруг спросил, какая у неё была лошадь. Она рассказала. Тогда он дотянулся рукой под подушку и вынул фотографию своего коня.

    — Вот посмотрите, — сказал он.

    Она посмотрела на фотографию и сделала несколько замечаний, свидетельствовавших, к большому удовольствию Корниенко, что она несомненно понимала толк в лошадях. Оживившись, он вдруг начал рассказывать о том, как ходил в разведку и как ему достался этот конь. Потом, ещё раз поглядев на фотографию, добавил:

    — Тут этого не видно, а у коня ведь левое ухо прострелянное. Они прострелили, когда я от них скакал. Так насквозь, — как берёзовый листочек!

    Когда девушка уходила, она неожиданно вскинула на него свои большие с мохнатыми ресницами глаза и, встретив его взгляд, поняла что он очень хочет, чтобы она пришла ещё. Она посмотрела на него неожиданно, и он не успел спрятать этого просящего выражения. Девушка сказала, что в следующее воскресенье придёт к нему опять.

    Ночью в палате горел синий свет. Корниенко не спал. Старые заветные солдатские мысли охватили его. Последнее время ему было так тяжело от своей раны, что он не думал о возвращении на фронт и о войне, и ему казалось, что можно ещё долго так лежать и после выписки из госпиталя долго ходить по улицам, подставляя лицо под солнце. Но сегодня мысли его вернулись в полк, и он стал озабоченно думать, кто же теперь там командиром батареи, и ревниво перебирал всех, кто мог бы быть назначен на эту должность. Он соображал, где мог стоять сейчас полк, — если на прежнем месте, то наверное батарейцы вырыли уже блиндажи, как он говорил, под горкой, и наблюдательный пункт давно сделали там, где тогда собирались, на холме, слева. И, должно быть, сейчас в термосах ужин принесли. А завтра опять будет бой с утра. И он почувствовал, что его там не хватает. А может думают, что умер он. И если так, то интересно, что говорят про него.

    И когда он представил себе всё, что может сейчас происходить на батарее, то у него было такое чувство, будто он надолго уехал из дома, и даже если этот дом совсем не там, где был, если он перекочевал в другое место и на других пригорках роют себе норы его артиллеристы, то всё равно именно это и было домом, и никуда от этого до конца жизни нельзя было уйти.

    Из госпиталя он вышел через полтора месяца. Был воскресный день, ясный и тёплый. Снег, выпавший в начале января, давно стаял. По широким сухим тротуарам, наступая на солнечные пятна, прогуливались пары. Он шёл по тротуару, тяжело опираясь на палку, прихрамывая на левую ногу, на которой в последнее время опять открылась старая рана, и все встречавшиеся невольно смотрели на него — на восемь нашивок, три золотых и пять красных, пришитых к его шинели. Аннуш шла рядом с ним. Она весело и подробно рассказывала ему про улицы, по которым они шли, про дома, магазины и вывески. Он делал вид, что слушает её, хотя на самом деле слышал не всё, целиком поглощённый ощущением воздуха и солнца и тем, что вот он снова может сам передвигаться, идти, куда хочет, по этому южному, сверкавшему от солнца городу.

    Вечером он вернулся в дом для выздоравливающих. Было уже поздно, никто не спал: некоторые лежали, некоторые сидели на кроватях. К потолку поднимался густой табачный дым. На крайней койке, привалившись к прислонённым к изголовью костылям, сидел одноногий лейтенант и, тихонько подыгрывая себе на гармонии, пел вполголоса:

    Под весенним солнцем развезло дороги,
    И на Южном фронте оттепель опять.
    Тает снег в Ростове, тает в Таганроге.
    Эти дни когда-нибудь мы будем
    вспоминать…

    Корниенко дошёл до своей кровати и лёг. «Да, уже наверное там оттепель, — подумал он. — Судя по всему, полк наступает уже где-нибудь под Армавиром. Кони наверное устали, но пушки все-таки тащут».

    Он представил себе, как едет на своей Зорьке впереди батареи, и ему стало жаль одноногого лейтенанта, который не то, что он, Корниенко, никогда уже больше не вернётся в свой полк.

    Через месяц на медицинской комиссии его признали инвалидом, освободили вчистую и выдали пенсионную книжку. Всё это случилось в течение каких-нибудь трёх часов, потому что дело казалось врачам ясным, и эти три часа он переходил из рук в руки, его выстукивали, осматривали, выписывали бумажки. Он опомнился только, когда вышел на улицу, и остановился, в недоумении: куда же, собственно, ему теперь идти? В кармане гимнастёрки у него лежала пенсионная книжка. Он с удивлением ощупывал карман: она действительно там лежала. «Вчистую». Это слово, которое он когда-то механически повторял, говоря о других, сейчас вдруг стало огромным, страшным и готово было, казалось, его раздавить. Он задумался и попробовал на минуту представить себе, как он будет дальше жить. Значит, у него не будет полка, не будет батареи, там будет другой командир, а он, Корниенко, уже не увидит никого из тех, с кем воевал. Он уже не будет ехать рядом со своими пушками по грязным весенним дорогам и подгонять лошадей, не будет выбирать наблюдательные пункты, не будет вести огонь, и в термосе не принесут вечером еду, и они не перекурят, и никто уже ему не скажет «товарищ командир», потому что он уже не будет командиром, и никому он не отдаст приказания, потому что уже некому будет приказывать, и он даже не будет знать, где находится его прежняя батарея, потому что никто ему этого не скажет, он не будет иметь к ней никакого отношения.

    Он медленно шёл по улице, прихрамывая, опираясь на палку тяжелее, чем обычно. В сущности он никогда ещё не задумывался над тем, что это может случиться. Он думал, что его могут заставить отдыхать, или отправят куда-нибудь в санаторий, что это может продлиться довольно долго, но вот, что так просто, сегодня, в течение трёх часов, он перестал быть в армии, — этого он раньше никогда себе не представлял.

    Незаметно для себя прошёл почти весь город. Он повернулся и поспешно, как только мог, пошёл назад. Но когда он дошёл до военкомата, был уже вечер, и занятия кончились. Он постоял немного у подъезда, теперь уже не растерянный, а просто недовольный тем, что ему приходится откладывать до завтра то, что решил сделать сегодня.

    Уже совсем в темноте он добрался до дома, где жила Аннуш. Там его все ждали, и Аннуш, выбежавшая ему навстречу, спросила:

    — Ну, как? Что тебе оказали?

    — Ничего, все в порядке, — ответил Корниенко. — Говорят скоро совсем поправлюсь. Завтра вечером поеду догонять свою часть.

    Он видел по её глазам, что она не верит, или по крайней мере не совсем верит, что там, на медицинской комиссии, ему сказали, что все хорошо. Но она не посмела переспросить его и только молча взяла за руку и привела в комнату, где его встретили её родители, и началась обычная домашняя суета с приготовлением ужина. Он сидел у них весь вечор, половину ночи, и по тому, как с ним говорили и Аннуш и окружающие, чувствовал, что куда бы он ни уехал, в этом доме его будут ждать и не представляют себе, что он может сюда не вернуться.

    • • • • • • • • •


    … Командир дивизии сидел над картой в низкой чёрной халупе. Войдя, он забыл стащить с себя папаху и сейчас, сдвинув её на затылок, грудью навалившись на стол, рассматривал с начальником штаба карту, левой рукой механически размешивая ложкой в стакане воображаемый чай, который уже давно был выпит.

    — К вам прибыл лейтенант Корниенко, — приоткрыв дверь, сказал адъютант.

    — Корниенко? — переспросил полковник и со звоном опустил ложку в стакан.

    — Так точно, товарищ полковник, — сказал Корниенко, входя и оттесняя плечом адъютанта.

    — Ей богу, живой, — сказал полковник, вставая и делая два шага навстречу Корниенко.

    В самые тяжёлые дни боев для полковника одной из главных радостей были те минуты, когда он узнавал, что тот или другой из его знакомых казаков после ранения возвращался в часть.

    — Здравствуй, Корниенко.

    — Здравствуйте, товарищ полковник, — сказал Корниенко и в свою очередь сделал два шага навстречу полковнику, стараясь не прихрамывать без палки, которую он предварительно оставил за дверью.

    — Вот правильно, — сказал полковник, обращаясь к начальнику штаба. — Правильно. Выздоровел — и направили в часть, в свою же часть.

    — Никак нет, — сказал Корниенко, продолжая стоять навытяжку. — Никак нет, товарищ полковник, не направляли меня в часть. Я без документов пришёл, два раза задерживали меня.

    — Без документов? — удивлённо протянул полковник.

    — Так точно. — Корниенко все ещё продолжал стоять навытяжку. — Вот мне весь документ дали, — добавил он неожиданно для самого себя дрогнувшим голосом. — Вот он, документ.

    Он положил, почти бросил перед полковником на стол свою пенсионную книжку. Он хотел сказать ещё что-то, очень важное, давно приготовленное, но промолчал, потому что почувствовал в первый раз в жизни, как комок подступает ему к горлу.

    Полковник перелистал пенсионную книжку, потом перевёл взгляд на Корниенко, на его восемь нашивок, на грязную, оборванную шинель, в которой он, видимо, добирался сюда то попутными машинами, то пешком по февральской кубанской грязи, и, наконец, медленно сказал:

    — Садись.

    Когда через час за Корниенко закрылась дверь, полковник повернулся к начальнику штаба, бывшему свидетелем всего разговора, и сказал, разведя руками, словно оправдываясь в собственной слабохарктерности:

    — Ну, Фёдор Иванович, а что я могу с ним сделать? Ну, что я могу с ним сделать?

    — Ничего, Сергей Ильич, — улыбнулся начальник штаба.

    Но полковник продолжал оправдываться:

    — Вы понимаете, если человек из Еревана добрался сюда, под Ростов, без машины, без документов, без аттестатов, — разве я могу ему после этого сказать: нет, вы не в силах нести службу.

    На батарею Корниенко приехал уже под вечер. Когда он увидал всех живых и помянул всех мёртвых, когда всё уже было переговорено и рассказано по три раза, когда он дотошно осмотрел пушки, из которых две были новых, а две ещё старых — его пушки, он с товарищами уселся, наконец, укрываясь от ветра, под стену разбитого сарая и спросил, нет ли закурить. Ему растерянно ответили, что закурить-то есть, но вот уже сутки, как вся бумага вышла, не из чего ни одной цыгарки скрутить.

    — Неужели не из чего? — спросил Корниенко.

    — Не из чего.

    Тогда он полез в карман гимнастёрки и достал оттуда, сложенную в восемь раз, потёртую на сгибах, газетную страницу. Это был старый номер армейской газеты, где была статья о нем, в которой описывались его подвиги. Он с особенной бережливостью хранил эту газету именно потому, что он до сих пор не успел получить ни одного ордена, а в газете корреспондент очень интересно и подробно описал все, что касалось Корниенко, и даже указал на заслуженные им награды. Корниенко вынул газету, минуту помолчал, держа её в руках, потом, оторвав сначала клочок на цыгарку себе, передал её товарищам:

    — Ладно. Все равно уж, — сказал он, не объясняя никому, что это за газета. — Все равно уж, завернём из неё. Завернём на радостях.

    К. СИМОНОВ.
    ЮЖНЫЙ ФРОНТ.

    Источник: Газета «Красная звезда» 24 марта 1943 года



    Дочитали статью до конца? Пожалуйста, примите участие в обсуждении, выскажите свою точку зрения, либо просто проставьте оценку статье.

    Вы также можете:

    • Перейти на главную и ознакомиться с самыми интересными постами дня
    • Добавить статью в заметки на: Добавить эту статью в TwitterДобавить эту статью ВконтактеДобавить эту статью в FacebookПоделиться В Моем Мире
    • Добавить на Яндекс

    • 0
    • 27 декабря 2017, 11:02
    • varnava

    Специальные предложения


    Резиновая плитка для пола «Модуль»

    Вулканизированная резина для пола в тренажерном зале обладает исключительной прочностью и укладывается как полы для занятий штангой и спортивные мобильные тяжелоатлетические площадки на улице. Покрытие не крошится и не впитывает влагу, это литая вулканизированная резина, не крошка! Покрытие послужит незаменимым полом в ангары для хранения мотоциклов, снегоходов, лодок, гидроциклов, катеров и яхт…

    Резиновое покрытие Трансформер «ЗЕРНО»

    Уникальное напольное покрытие из резины для быстрой и самостоятельной сборки пола в гараже. Полы в личном гараже Вы можете собрать своими руками, без привлечения строителей. Удобный предустановленный замок, позволит произвести монтаж резиновых плит без применения клея. Покрытие устойчиво к шипам, износу и проливу технических масел и бензина…

    Модульная плитка ПВХ для пола

    Модульная плитка ПВХ для пола в гараж, автосервис, цех, торгово-развлекательный центр, офис, фитнес и тренажерный зал, зрительный зал кинотеатра, склад. Модульные плитки ПВХ настолько просты в монтаже, что не требуют специальных навыков для своей установки. Неподготовленный человек может собрать более 100 кв.м. напольного покрытия за один рабочий день. Для сборки не требуется клей, цемент и другие крепежные материалы...


    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    Смотреть все предложения...

    Новостная сеть блогов MyWebS - это всё самое актуальное: основные мировые новости, лучшие фотографии из последних новостей. А также просто полезная и занимательная информация: о событиях в России, о достижениях в мире технологий, о загадочном и непостижимом, об исторических фактах и просто о знаменательных событиях.

    © Copyright 2010–2018