Константин Симонов: На старой смоленской дороге («Красная звезда» от 17 марта 1943 года)
Память История и события

    К. СИМОНОВ
    (От специального корреспондента «Красной звезды»)
    Смоленщина, её дороги, её белые берёзы, её деревеньки на низких пригорках, — как много говорят они сердцу! И хотя я родился далеко отсюда, но именно эти места кажутся мне самыми родными, самыми милыми на всей нашей земле. Должно быть это потому, что начинать войну мне приходилось именно здесь, на этих дорогах, и самая большая горечь, какая бывает в жизни, — горечь утраты родной земли, — застигла меня именно здесь, на Смоленщине. Здесь я проезжал через деревни и знал, что через час по этим пыльным улицам пройдут немцы. Здесь, оборачиваясь назад, я видел колосившиеся нивы, о которых знал, что уже не мы их сожнём. Здесь, остановив машину для того, чтобы напиться у колодца воды, я не мог найти в себе силы посмотреть прямо в глаза крестьянкам, потому что в глазах их был немой и скорбный вопрос: «Неужели уходите?» И нечего было им ответить, Кроме горького «да».

    С особенной болью, которая с тех пор живёт во мне, не оставляя ни на минуту, я вспоминаю деревенские кладбища. В Смоленщине они обычно бывают рядом с деревенькой, на холмике, под старыми раскидистыми деревьями. Деревенька маленькая — 20—30 избёнок, — а кладбище большое. Много, много старых, потемневших от непогод крестов… И когда смотришь на такой деревенский погост, чувствуешь, сколько поколений легло здесь в могилы, в свою землю, рядом со своими дедовскими и прадедовскими избами, чувствуешь, какая это древняя, какая это наша земля, как невозможно отдать её, — невозможно так же, как невозможно вырвать у себя сердце и захотеть после этого все-таки жить. Я говорю о себе, но знаю, что то же самое чувство испытали все, кто отступал почти два года назад по смоленским дорогам. Больше того, я знаю, что всех нас никогда не покидала уверенность, что мы вернёмся сюда. Мы не верили в то, что можем умереть, не вернувшись сюда, не пройдя ещё раз по этим местам, где всё так просто, так обычно и в то же время чудесно, — потому что разве есть что-нибудь прекраснее этих зеленеющих весной и желтеющих осенью берёзовых лесов Смоленщины, этих далеко уходящих просёлочных дорог, этих широких ржаных полей, прозрачной воды рек и зелёной травы лугов.

    Где бы я ни был с тех пор, в полевой сумке, среди карт то того, то другого участка фронта, я всегда возил с собой одну карту, казалось бы, не нужную. Это не карта издания Генерального штаба, — это старая школьная карта Смоленской области, которую, не имея никакой другой, я купил на вторую неделю войны в книжном магазине в одном из маленьких, тогда прифронтовых, городов. В октябре 1941 года она стала ненужной, — мы ушли из Смоленщины, — но я положил эту карту в сумку, и вот она, потёртая и порванная на сгибах, лежит сейчас передо мной. Сколько раз за полтора года я вынимал её и клал перед собой и смотрел на её зелёную поверхность, на чёрные полоски дорог и голубые ниточки рек. И я видел уже не карту, а эти дороги и реки, и зелень лесов, и желтизну полей. Я пробовал закрыть глаза и представить себе, как я опять проезжаю по деревням, из которых мы уходили, как улыбаются уже другой, — не той, грустной, прежней улыбкой женщины, с которыми мы прощались, как выходит из ворот седой старик и, прикрыв от солнца глаза козырьком, прищурясь, смотрит на проезжающие машины.

    И вот эта карта, наконец, понадобилась. Я вытащил её из дальнего отделения сумки, подклеил сгибы и, сев в машину, разложил на коленях. Но как передать словами ту печаль, которая охватывает сердце, когда возвращаешься в места, которые любил до слез и которые изменились так, что трудно поверить, что могут так измениться земля, лес, поле, дорога — всё, что открывается перед твоими глазами.

    3емли Смоленщины стали почти пустыней. Редко-редко на дороге попадётся согнувшаяся старуха, везущая за собою санки, на которых сложены два узла и торчит медная крышка самовара, — всё, что осталось от дома, от скарба, от жизни, какой она когда-то была.

    Мы проезжаем одну деревню за другой, и те, кто остался жив, те, кого не увели в далёкое рабство, стоят посреди своих опустевших дворов, над развалинами своих изб. И даже позы у этих людей какие-то одинаковые, похожие друг на друга: безмолвное недоумение, сложенные на груди руки, опущенная голова, взгляд, ищущий хотя бы следов жилища, хотя бы следов того, что здесь когда-то было.

    У въезда в то, что когда-то было городом Вязьмой, во дворе, среди пепелища, похожего на тысячи других пепелищ, стоят двое — старик и старуха. В яме, накрытой соломой, плачет ребёнок ушедшего на войну сына. Старуха на маленькой железной печке, поставленной прямо на землю, печёт просяные лепёшки. Семидесятилетний старик, пятьдесят лет своей жизни проработавший на железной дороге здесь в Вязьме, начинает рассказывать обо всём спокойно, медленно, не торопясь, — так, как и полагается говорить степенному старому человеку, — и в такт словам обтёсывает горелое бревно, которое он намерен укрепить над входом в яму, где кричит ребёнок, чтобы потом сделать хоть какое-нибудь подобие крыши. Он медленно обтёсывает бревно и вдруг, не выдержав, с размаху яростно раз за разом вгоняет в него топор и уже не старческим, а злым, каким-то вдруг помолодевшим голосом, не стесняясь старухи, произносит длинное, заковыристое ругательство.

    — Вот срублю это бревно, закрою яму, чтобы дитё хоть в тепле было, и в армию уйду. Уйду. Не могу я здесь жить. Пусть старуха с дитём сидит. Против немцев уйду, чтоб их…

    И он второй раз ругается, опять длинно, злобно, с бесконечной, неистребимой ненавистью. А жена стоит против него и мелко-мелко, по-старчески кивает головой. Внучонок заливается плачем в своей снежной яме, а кругом высятся трубы, трубы, трубы, бесконечные обгорелые трубы… И среди них видны впереди колокольни вяземских церквей с голубыми сквозными проломами прямо в небо, и причудливые обломки взорванных домов. Воздух кругом напоен гарью, дымом, и снег почернел так, как будто те, кто остался тут в живых, в знак скорби посыпали свою землю пеплом. Мы стоим на одной окраине и с неё насквозь видны снежные поля, идущие по ту сторону города, — весь город виден насквозь, потому что он перестал быть городом.

    Мокрая, весенняя дорога уходит из Вязьмы на запад, к фронту. На холме, сразу же за городом, лежит огромное немецкое кладбище. Тысячи крестов аккуратно, по ранжиру, расставленных и разделённых на сектора, тянутся на многие сотни метров. Немцы похоронены по числам: их аккуратность позволяет нам узнать, какого числа, сколько мы их убили. Вот идёт целая аллея, на которой похоронены кавалеры железного креста, и на каждом из крестов стоит одна и та же дата: «погиб 27.1.43 года». Пауль Шилинг — 27.1, Герман Шумахер — 27.1, Иоганн Шутц — 27.1, Антон Радик — 27.1, Ганс Эллер — 27.1, Макс Герман — 27.1, Генрих Лаутентот— 27.1, Иост Шульц — 27.1. Следующий ряд датирован февралём, а дальше идут мартовские немцы, совсем недавние, и земля свежая, и кресты только что вбиты в неё. Этих убили уже тогда, когда оставшиеся в живых начали жечь дома и улицы Вязьмы.

    Дорога уходит дальше, на запад. Она размокла, но ней тяжело ползут тракторы, волоча за собой орудия, и пехота идёт неспешным, широким шагом бывалых солдат.

    Весеннее солнце пригревает спины. Вытирая пот с усталых лиц, идут пехотинцы, легко неся на плечах ставшие привычными автоматы, — идут угрюмо, молчаливее, чем обычно. Народные страдания, окружающие их, сделали их молчаливыми.

    Вот следующая за Вязьмой деревня, овраг, в котором лежат ещё не похороненные, только вчера убитые немцами старики и женщины. Одна из них лежит запрокинув голову, судорожным движением прижав к груди убитого ребёнка. Над оврагом останавливается сапёрный взвод; сначала подходят первые двое, потом всё ближе и ближе начинают тесниться остальные. Немолодой рыжеусый сапёр долго, внимательно смотрит в овраг на мёртвую женщину с ребёнком. Потом, ни к кому не обращаясь, поправив на плече винтовку, говорит глуховатым простуженным голосом:

    — Робёночка не пожалели…

    И после долгой паузы повторяет:

    — Робёночка не пожалели.

    Он ничего не прибавляет к этим словам, — ни ругательств, ни крика негодования, ничего. Но за словами его чувствуется тяжёлое, навсегда созревшее у него решение: не пожалеть их, — тех, которые ребёночка не пожалели.

    Из полусожжённой, разваленной хатёнки выходит навстречу сапёрам глубокий старик на костылях. Он с минуту глядит на то, как сапёры с миноискателями начинают расходиться в стороны от дороги и потом говорит надтреснутым голосом:

    — Вы тут не ищите, сынки. Они не тут клали. Вон они где клали.

    Он, тяжело опираясь на костыли, делает два десятка шагов и, опёршись на один костыль, подняв другой, тычет им в сторону дороги.

    …Ещё одна деревня. Отсюда немцы только что ушли. В двух хатах, уцелевших среди общего пожарища, собрались все оставшиеся в живых. На деревянном сундуке сидит ещё нестарая женщина с седыми волосами и, подперев руками голову, молча, не всхлипывая, плачет. Она не в силах ничего сказать, но дочка соседки — курносая шестнадцатилетняя девчонка, час назад прибежавшая домой из леса, где прятался народ со всех окрестных сёл, — отведя нас в сторону, начинает ещё по-детски, торопливо, захлёбываясь, рассказывать, что произошло:

    — Она потому плачет, что у ней сын убитый. Саша Иванов, её сын. Два, дня назад убитый. Они на немцев напали, и немцы его убили, и ещё троих ребят. С нашей деревни его, а из Филина Ананьку и Ваську. И ещё одного, городского, из Вязьмы.

    Она, всё так же продолжая торопиться, просто и бесхитростно рассказывает о том, как четверо русоволосых смоленских пареньков (старшему было семнадцать) узнали, что немцы через лес погонят взятых из деревень женщин и детей. У пареньков был один полуавтомат, винтовка и два нагана. Они решили сделать засаду в лесу и — либо отбить детей у немцев, либо умереть. Сами ещё почти дети, они не могли помириться с тем, что немцы угоняют из родных деревень их младших братьев и сестёр. Они сделали засаду, напали на немцев, кого-то убили, кого-то ранили, но в этом коротком неравном бою трое из них тоже погибли, а четвёртый с перебитыми ногами попал к немцам. Немцы долго тащили его по дороге, дотащили до деревни и там расстреляли.

    Курносая девочка вдруг не выдерживает, всхлипывает и дрогнувшим голосом добавляет:

    — Конечно, у них наганы. А ведь наганы, они далеко не стреляют. А у немцев пулемёты были. Вот их и убили. А это мать Сашкина. Она всё плачет.

    За окном слышится скрип подъехавших саней. Седая женщина встаёт с сундука, вдруг выпрямляется и спокойным, твёрдым шагом, не опуская головы, не вытирая с лица слез, выходит на улицу. Она берет вожжи из рук приехавшего мальчика, так же прямо, не сгибаясь, садится в сани, и при общем молчании сани трогаются.

    — Там на дороге лежит Сашка её, — говорит девочка. — Вот она поехала теперь. Она его захоронить хочет.

    По просёлочной дороге, среди минированных полей, воронок, поваленных столбов медленно едут сани. Лошадью правит неподвижно, прямо сидящая на санях женщина со строгим, словно окаменевшим лицом. Крестьянка из под Вязьмы, едущая за телом своего сына, она похожа на самую Россию, в безвестных снегах с непокрытой головой, со скорбью в глазах хоронящую своих погибших сыновей.

    …Дороги уходят на запад. По ним движутся войска, и голые весенние леса взбегают на холмы и спускаются с них. Снег тает, освобождая от своего синеватого покрова несчастную, освобождённую, наконец, землю. И такая печаль охватывает сердце, такая скорбь о погибших людях, об опустошённой земле, что, кажется, печаль эта, — глубокая, неистребимая, неутолимая, — как карающая десница, когда-нибудь поднимется над подлой страной, выкормившей этих выродков, которые сейчас, теснимые нами, всё дальше отступают по снежным дорогам, уходящим на запад. А в ушах всё ещё звучат слова сапера: «Робёночка не пожалели», и я вижу его грозное каменное лицо в ту минуту, когда он произносит эти слова.

    Источник: Газета «Красная звезда» 17 марта 1943 года



    Дочитали статью до конца? Пожалуйста, примите участие в обсуждении, выскажите свою точку зрения, либо просто проставьте оценку статье.

    Вы также можете:

    • Перейти на главную и ознакомиться с самыми интересными постами дня
    • Добавить статью в заметки на: Добавить эту статью в TwitterДобавить эту статью ВконтактеДобавить эту статью в FacebookПоделиться В Моем Мире
    • Добавить на Яндекс

    • 0
    • 09 декабря 2017, 09:40
    • varnava

    Специальные предложения


    Резиновая плитка для пола «Модуль»

    Вулканизированная резина для пола в тренажерном зале обладает исключительной прочностью и укладывается как полы для занятий штангой и спортивные мобильные тяжелоатлетические площадки на улице. Покрытие не крошится и не впитывает влагу, это литая вулканизированная резина, не крошка! Покрытие послужит незаменимым полом в ангары для хранения мотоциклов, снегоходов, лодок, гидроциклов, катеров и яхт…

    Резиновое покрытие Трансформер «ЗЕРНО»

    Уникальное напольное покрытие из резины для быстрой и самостоятельной сборки пола в гараже. Полы в личном гараже Вы можете собрать своими руками, без привлечения строителей. Удобный предустановленный замок, позволит произвести монтаж резиновых плит без применения клея. Покрытие устойчиво к шипам, износу и проливу технических масел и бензина…

    Модульная плитка ПВХ для пола

    Модульная плитка ПВХ для пола в гараж, автосервис, цех, торгово-развлекательный центр, офис, фитнес и тренажерный зал, зрительный зал кинотеатра, склад. Модульные плитки ПВХ настолько просты в монтаже, что не требуют специальных навыков для своей установки. Неподготовленный человек может собрать более 100 кв.м. напольного покрытия за один рабочий день. Для сборки не требуется клей, цемент и другие крепежные материалы...


    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    Смотреть все предложения...

    Новостная сеть блогов MyWebS - это всё самое актуальное: основные мировые новости, лучшие фотографии из последних новостей. А также просто полезная и занимательная информация: о событиях в России, о достижениях в мире технологий, о загадочном и непостижимом, об исторических фактах и просто о знаменательных событиях.

    © Copyright 2010–2018