Весна («Красная звезда» от 19 мая 1942 года)
История и события

    В. ИЛЬЕНКОВ.

    ВЕСНА

    РАССКАЗ

    Однажды утром обитатели блиндажа услышали громкий крик:

    — Братцы, грач!

    Все выскочили из блиндажа и увидели Трофима Мамочкина. Он стоял с намыленным лицом и расстегнутым воротом и, указывая на березу, кричал:

    — Братцы! Да вон же он! Вон!

    На березе сидел грач и перебирал своим белым клювом синевато-черные перья. Растопырив крыло, он расправлял каждое перышко, словно пробовал, крепко ли оно сидит в крыле. Он не обращал внимания на людей, столпившихся почти под самой березой, и занимался своим делом, самым важным для него в этот утренний час. Солнце сверкало на остатках снега, и люди щурились от слишком яркого света после сумерек блиндажа. В блеске солнца оперение птицы казалось необыкновенным — и хотя все видели грачей несчетное число, этот грач был для людей особенным, неповторимым. Это был первый грач, возвестивший весну.

    — Снаряжение свое проверяет, — комментировал Мамочкин каждое движение птицы.

    А грач, закончив чистку оперения, распустил веером хвост, приподнял его, наклонился и, как бы кланяясь людям, издал мягкий звук — «кра! кра!»

    — Значит, здравствуйте, братцы! — пояснил Мамочкин и раскланялся с птицей, размахивая полотенцем.

    Люди рассмеялись, и грач настороженно глянул вниз. Но, видимо, он очень устал после долгого полета, и ему не хотелось улетать с этой высокой ветвистой березы. Он сидел на вершине ее и разглядывал окрестные перелески, рощи, отыскивая дерево, где он начнет вить свое гнездо. Грач не любил безлюдных лесов, — всегда он выбирал для гнезда березовую рощу возле деревни, — таков уж характер у этой общительной птицы, — ей весело лишь рядом с людьми.

    Но куда ни смотрел грач, он не видел знакомых соломенных крыш, а люди вылезали откуда-то из земли, и все было вокруг непривычно и странно. Не было слышно веселых детских голосов, которые приветствовали всегда птицу, когда она впервые после долгой зимы появлялась в деревне. Не видно было старых гнезд на березах, ветви деревьев были оборваны, обкусаны и валялись на земле.

    — Кра-ах! Кра-­х! — протяжно кричал грач, и в голосе его звучало недоумение.

    — Это он немцам крах пророчит, — глубокомысленно заключил Мамочкин.

    В это время возле березы треснула прилетевшая мина и осколки ее срезали несколько веточек. Грач взмахнул крыльями и полетел, а люди поспешно укрылись в блиндаже, и туда же кинулся Мамочкин. забыв про мыло, оставленное на снегу.

    В блиндаже долго стояло молчание. Некоторые чистили оружие, другие писали письма, Мамочкин пришивал свежий воротничок, и у всех на лице было то радостное возбуждение, с каким они только что смотрели на грача. Они думали о деревнях своих, о родных и близких, о рощах, увешанных черными шапками грачиных гнезд, о детстве своем, — и все это на расстоянии представлялось несказанно милым, прекрасным, хотя у каждого были в жизни не только хорошие дни. Но все плохое, неприятное отступило куда-то перед этим видением дорогого и недосягаемого мира.

    — А ему тоже далеко пришлось лететь. Тысячи верст, — проговорил Трофим Мамочкин и откусил нитку.

    В этот день, как и вчера, была стрельба, рвались мины и снаряды, были раненые и убитые, но самым большим событием в жизни людей был прилет первой весенней птицы. Ночью подул теплый ветер, съедая снег, и когда на рассвете Мамочкин вышел из блиндажа, чтобы итти в атаку, нога его погрузились в глубокую лужу.

    С шелестом проносились над головой снаряды в сторону немецких укреплений, и разрывы их там сливались в сплошной гул. Мамочкин лежал за кустом можжевельника, прижавшись к земле. Колючая ветка можжевельника прикасалась к его лицу, и Мамочкин чувствовал сильный запах хвои, такой знакомый с детства: можжевеловыми ветками мать устилала чисто вымытый к пасхе пол. И запах этот воскресил облик женщины с неторопливыми движениями и строгим лицом хозяйки, которая привыкла, чтобы все подчинялись ее воле.

    «После атаки напишу ей письмо», — подумал Трофим, поворачиваясь на правый бок.

    Только теперь он почувствовал, что брюки, шинель и гимнастерка насквозь пропитаны водой. До сих пор Мамочкин не обнаружил этого потому, что тело его было разгорячено ходьбой и бегом, и, падая на землю, он не видел, что под кустом натекла лужица. А если бы и видел, все равно лег бы в нее, потому что некогда было выбирать сухое место.

    Мамочкин наломал веток можжевельника и подложил под себя. Запах хвои стал еще сильнее. Пощипывали руки от уколов хвои. Быстро остывал левый бок, и Мамочкин снова повернулся, стараясь согреть его, плотнее прижимаясь к подстилке из можжевельника.

    Стало совсем видно. Справа лежал сержант Рязанцев — огромный детина с круглым лицом и вечно удивленными глазами, — казалось, предметы и люди, его окружавшие, являются ему каждый раз в новых, неузнаваемых очертаниях. Он напряженно смотрел перед собой, туда, где поднимались к небу черные фонтаны земли и дыма.

    Слева, положив легкий пулемет на бугорок, растянулся Ефим Сова, курносый, толстогубый, с черными сросшимися бровями; из куста торчали ноги второго номера — Васи Зверькова, взводного плясуна.

    «Интересно, они тоже лежат в воде или попали на сухое?» — подумал Мамочкин, чувствуя озноб, наползавший от живота. Тепло сохранилось где-то на спине, под вещевым мешком, и Мамочкин вспомнил, как прибегал он из школы, озябший, и прижимался лопатками к печке, ощущая горячие выступы кирпичей…

    Как быстро прошло детство! Кажется еще вчера Трофим бродил по лужам в поисках застрявших после разлива щурят, приходил домой весь мокрый, и мать встречала его осуждающим взглядом, а он протягивал ей пятнистых щурят, нанизанных за жабры на гибкий ивовый прутик, и улыбка прощения появлялась на строгом материнском лице.

    Просох, верно, песчаный пригорок, на котором Мамочкин играл в городки и лапту, а по ночам гулял с любимой. В такие весенние ночи Мамочкину казалось, что все принадлежит ему навеки — и этот пригорок, и маленький домик на берегу реки, и любимая девушка, и ласка матери. Вот так, думалось, и будет жить он, Трофим Мамочкин, на земле долго, долго, безмятежно.

    Теперь эта жизнь была далеко, и Мамочкин шел к ней сквозь огонь, дым и кровь, и он пробивался в этот потерянный мир, упорно преодолевая тысячи препятствий, лишений, впервые познавая цену простой человеческой радо­сти. Он лежал в воде, ожидая сигнала к атаке, стараясь победить дрожь, охватившую его тело.

    Впереди, за кустами начиналась лощинка, залитая вешней водой, — через эту лощинку нужно было быстро пробежать с вынесенным вперед для удара штыком и ворваться в окопы врага.

    Артиллерийская канонада умолкла, и тотчас же пулеметчик Сова вскочил и побежал, за ним вприпрыжку, легкими, веселыми скачками, бросился Зверьков. Мамочкин понял, что пора и ему подниматься, хотя он согрелся на можжевеловых ветках и хотелось продлить приятное ощущение тепла.

    Мамочкин поднялся и побежал, разбрызгивая воду, а справа и слева обгоняли его товарищи, прижав к бедру винтовку, сгорбившись, словно они бежали под низким навесом. И вдруг впереди разорвалась мина, за ней вторая. Бежавший впереди человек упал, притаился за кочкой. И Мамочкин, не размышляя, бросился в воду. Он лежал и часто дышал, стараясь сделать глубокий вздох, чтобы умерить напряженное биение сердца.

    Снова над головой запели снаряды, но теперь они разрывались где-то в глубине вражеской обороны, отсекая немцам пути отхода. До немецких блиндажей осталась не больше ста шагов, но это пространство было залито водой, из которой торчали колья проволочных заграждений. Нужно было пробраться в узкие проходы, проделанные артиллерией в трехрядной изгороди из колючей проволоки. Дальше виднелись темные амбразуры блиндажей. Многие из них были разбиты снарядами и казались безлюдными, но продолжали вести пулеметный огонь, заставляя наступающих прижиматься к земле.

    Сова, как и Мамочкин, лежал в воде, над которой лишь чуть поднимались сошки пулемета, и стрелял по амбразурам с таким спокойствием, словно лежал не в воде, а на песчаном пригорке.

    «Ему хорошо, у него сошки», — подумал Мамочкин, стараясь не замочить винтовку. Он положил ее на плечо лежащего впереди бойца. «Вот и у меня теперь сошки — можно стрелять».

    — Ты, товарищ, голову вправо, отверни и не шевелись, а то промахнусь, — сказал Мамочкин, прицеливаясь в амбразуру, которая показалась ему особенно подозрительной.

    Но руки Мамочкина дрожали от озноба, и винтовка «рыскала». Никогда не приходилось ему стрелять вот так — в воде, с плеча, сжимая винтовку посиневшими от холода руками, упершись локтем в бугорок, покрытый водой.

    Перед тем, как выстрелить, нужно сделать глубокое дыхание, но горло как ватой забито — воздух застревает где-то на полпути, и грудь, сбившись с привычного ритма, подымается резкими, короткими толчками. И странно, в этот трудный момент почему-­то вспомнился грач, заботливо проверявший свое оперение после тысячеверстного перелета. «При чем тут грач?» — подумал Мамочкин. — но руки его вдруг сразу окрепли, и он впервые за все это утро вздохнул тем широким, облегчающим дыханием, которое наполняет легкие радостным воздухом жизни, — было так, словно он расстегнул тесный ворот.

    Выстрел раздался в тот момент, когда мушка на какой-­то миг застыла под черной дырой амбразуры, и тотчас же оборвался пугающий треск пулемета.

    Мамочкин не видел, поднимаются ли товарищи, чтобы итти в атаку. Он вскочил и побежал, не спуская глаз с амбразуры, что-то крича во все горло, и крик этот был непереводим на человеческий язык.

    — Ага-а!!! А-­а-­га-­а!!! — кричал он на бегу, прижимая винтовку к бедру, выбросив вперед острие штыка.

    Вот с таким криком Мамочкин в детстве налетал с кулаками на обидчика, прыгал с высокого берега в омут.

    Мамочкин бежал между кольями, переплетенными колючей проволокой, цепляясь полами шинели и оставляя на колючках клочья серой шерсти. Он не чувствовал ни тяжести намокшей одежды, ни озноба, который минуту назад разрывал его тело на части, ни боли в оцарапанных руках. Вода текла с его шинели ручьем, хлюпала в сапогах, журчала под ногами, он бежал и неумолчно кричал свое:

    — Ага-а-а!!!

    И все подхватили этот крик и побежали вслед, разбрызгивал воду.

    Оставшиеся в живых немцы бежали в лес, бросая оружие…

    — Ты что кричал? — спросил Сова, когда сушились возле костра.

    Мамочкин держал шинель возле огня, от нее валил густой пар. Весь Мамочкин как бы дымился. Вася Зверьков приплясывал возле костра, приговаривая:

    — Хорошо! Хорошо! Это очень хорошо!

    — Что ты кричал? — повторил свой вопрос Сова, обтирая тряпочкой пулемет.

    Но Мамочкин молчал, и щеки его были покрыты густым румянцем смущения, словно Сова расспрашивал его о самом сокровенном, о чем нельзя говорить вслух. Не мот же он рассказывать о запахе можжевельника, который разбудил в нем воспоминания детства, о строгих глазах матери, встречавшей его с укоризной и лаской, о весенней холодной воде, леденившей его тело, о просторной русской печке из толстых кирпичей, таивших домашнее тепло, о том, как дрожала его рука, когда он прицеливался в пулеметную амбразуру, о граче, сидевшем вчера на березе…

    Мамочкин молчал, потому что нужны были какие-­то особенные слова, чтобы выразить все, что он вложил в свой непонятный крик, в котором слились и тоска по родимому дому, и злоба против тех немцев, вырвавших его из теплого и ласкового мира и бросивших в ледяную вешнюю воду, и радость от удачного выстрела, и любовь к жизни, которая несла его на крыльях своих навстречу врагу.

    Мамочкин смотрел на бегущие по небу легкие весенние облака и молчал.

    Источник: Газета «Красная звезда» 19 мая 1942 года


    Дочитали статью до конца? Пожалуйста, примите участие в обсуждении, выскажите свою точку зрения, либо просто проставьте оценку статье.

    Вы также можете:

    • Перейти на главную и ознакомиться с самыми интересными постами дня
    • Добавить статью в заметки на: Добавить эту статью в TwitterДобавить эту статью ВконтактеДобавить эту статью в FacebookПоделиться В Моем Мире
    • Добавить на Яндекс

    • 0
    • 29 декабря 2014, 09:58
    • varnava

    Специальные предложения


    Резиновая плитка для пола «Модуль»

    Вулканизированная резина для пола в тренажерном зале обладает исключительной прочностью и укладывается как полы для занятий штангой и спортивные мобильные тяжелоатлетические площадки на улице. Покрытие не крошится и не впитывает влагу, это литая вулканизированная резина, не крошка! Покрытие послужит незаменимым полом в ангары для хранения мотоциклов, снегоходов, лодок, гидроциклов, катеров и яхт…

    Резиновое покрытие Трансформер «ЗЕРНО»

    Уникальное напольное покрытие из резины для быстрой и самостоятельной сборки пола в гараже. Полы в личном гараже Вы можете собрать своими руками, без привлечения строителей. Удобный предустановленный замок, позволит произвести монтаж резиновых плит без применения клея. Покрытие устойчиво к шипам, износу и проливу технических масел и бензина…

    Модульная плитка ПВХ для пола

    Модульная плитка ПВХ для пола в гараж, автосервис, цех, торгово-развлекательный центр, офис, фитнес и тренажерный зал, зрительный зал кинотеатра, склад. Модульные плитки ПВХ настолько просты в монтаже, что не требуют специальных навыков для своей установки. Неподготовленный человек может собрать более 100 кв.м. напольного покрытия за один рабочий день. Для сборки не требуется клей, цемент и другие крепежные материалы...


    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    +7 (495) 969-75-83

    Смотреть все предложения...

    Новостная сеть блогов MyWebS - это всё самое актуальное: основные мировые новости, лучшие фотографии из последних новостей. А также просто полезная и занимательная информация: о событиях в России, о достижениях в мире технологий, о загадочном и непостижимом, об исторических фактах и просто о знаменательных событиях.

    © Copyright 2010–2017